Шерман взвешивал свое решение неторопливо, внимательно, предусмотрительно; за шесть дней до того, как двинуться на юг, он был готов при необходимости совместно с Томасом начать преследование Худа; в таком случае один выступил бы непосредственно против конфедератов, а другой отрезал бы им пути отступления, поскольку Шерман считал, что «главной целью должен стать разгром этой армии»;[708]
но шли дни, и он укрепился во мнении, что марш-бросок на юг перевешивает все прочие планы, и принял окончательное решение. 12 ноября, сделав по пути на юг остановку в Картерсвилле, он получил последнее донесение Томаса[709] и ответил: «Очень хорошо».[710] Мосты были сожжены, перерезаны все телеграфные провода и все линии коммуникаций с Томасом и правительством. Судьба Шермана, как и Юлиана,[711] что «бесстрашно устремился в самую глубь Маркианского, или Черного, леса», на многие дни оказалась неведома миру.[712] С 12 ноября по 14 декабря на Север от него не поступило ни одного сообщения. «Я не стану пытаться посылать курьеров, – написал он Гранту, – но уверен, что газеты Ричмонда будут держать вас в курсе».[713] В течение 32 дней ни Линкольн, ни Грант не имели иной информации об этом важном походе, кроме той, что могли почерпнуть из газет конфедератов.Живое воображение Шермана оттенило странность ситуации: «Две враждебные армии движутся в противоположных направлениях, каждая в полной уверенности, что этим добьется окончательного и решительного результата великой войны».[714]
Нет никакой возможности найти строгую последовательность в высказываниях этого великого полководца; отдельный аспект кампании часто привлекал его внимание в ущерб остальным, и он был настолько плодовит в мыслях и быстр на слово, что идея, возникшая в его уме в конкретный момент, моментально обретала выражение без оглядки на прежние речи. Как почти всегда бывает с людьми действия, сегодняшние мысли могли подавлять вчерашние, но лишь для того, чтобы завтра уступить место новым, хотя это не оказывало негативного влияния ни на его способность принимать правильные решения, ни на непреклонность в осуществлении плана. Гранту, более сдержанному и совсем не экспансивному, невозможно предъявить обвинения в непоследовательности его письменных приказов. Ему не хватало воображения и он не был таким беспокойным. Одно замечание Шермана демонстрирует точную характеристику разницы темпераментов: «Гранту плевать на то, что делает противник вне поля его зрения, а меня это пугает».[715]