Читаем Избранное полностью

…Отец мой не только не уделял внимания своей молодой жене, но и чуждался ее, как будто она готовилась нанести непоправимый удар его мужскому достоинству. Он обходил стороной комнату, куда поместили будущую роженицу, и все норовил убраться в хлев. Приближался день отела нашей коровы, и отец с утра до вечера хлопотал возле нее: подстилал ей свежей соломы, клал корм, участливо гладил ладонью по лбу. Трое огольцов тоже частенько наведывались в хлев и все хвастались соседской детворе, что корова скоро принесет им телка. Вышло так, что, кроме мамы, один только полевой сторож Доко с радостным нетерпением дожидался моего появления на свет. В моем лице он видел будущую жертву и, надо сказать, имел на то право. Прошло немного лет, и я пополнил число его вассалов: козы и коровы, которых я пас, то и дело забредали в чужие нивы, а Доко чуть не ежедневно заставал меня врасплох в самый разгар игр. Надо сказать, что не один учитель ломал указки о мои ладони, не один полевой караульщик расписывал мне ягодицы кнутом, но все эти горе-педагоги начисто выветрились у меня из головы, я давно позабыл их имена. В то время как Доко, этот кривошеий одноглазый карлик, беззащитный перед взрослыми и державший в страхе и повиновении ребятню нескольких сел, навсегда врезался мне в память. Он не ругал нас, как это делали другие сторожа, и сам никогда не бил («Чтоб руки не марать», — говаривал он, я сам не раз слышал эти слова). Он ставил провинившихся друг против друга и, улыбаясь по-детски наивной улыбкой, наказывал одному из них: «Ну-ка закати ему оплеуху, пускай в другой раз не ловит ворон!» Мальчишка замахивался и несильно бил товарища по щеке. «А теперь ты дай ему затрещину за то, что ударил тебя!» Все это сперва смахивало на игру. «Гляди-ка, он тебе чуть скулу набок не своротил, а ты его только гладишь по щеке!» — вел дальше свою линию Доко. Толпа детей, которые в таких случаях не отличаются от взрослых, шумит, потирая руки в предвкушении зрелища, выкрикивает: «Эх ты, слабак, не можешь дать сдачи!» И с обеих сторон начинают сыпаться удары, все более увесистые и жестокие, пока дело не доходит до такого побоища, что самому Доко приходится разнимать дерущихся. Дружба опорочена оплеухами, поцарапана ногтями, раскровавлена, и прежние закадычные друзья-приятели становятся врагами. Доко были хорошо известны сложные взаимоотношения между отдельными семьями и родами, науськивая детей, он мстил их отцам и дедам, которые когда-то его обидели. А может, он просто упивался властью над невинными детскими душами. Драки среди мальчишек были обычным явлением, отцы смотрели на них сквозь пальцы и никогда не вели расследований, кто прав, кто виноват. Дети же, чтобы заслужить расположение Доко, сами называли ему имена тех, кто сделал шкоду в его отсутствие, скопившаяся в душах неприязнь перерастала в ненависть, и спустя несколько лет вместо кулаков пускались в ход ножи и топоры…

Лет шесть тому назад я в составе группы туристов посетил бывший концентрационный лагерь «Бухенвальд». В нашей группе были люди разных национальностей. Увиденные там следы ужасов смерти и насилия с трудом вмещались в рамки наших представлений о безграничных возможностях человеческого злодейства, но при виде восемнадцати виселиц все мы буквально остолбенели, кое-кто хотел повернуть назад и не мог двинуться с места. А гид тем временем объяснял нам, что фашисты принуждали узников концлагеря вешать на этих виселицах товарищей по несчастью… Случалось, что брат затягивал петлю на шее брата… Когда мы вышли из этого помещения, лица большинства туристов выражали не столько скорбь, сколько изумление: казалось, они увидели нечто, выходящее за пределы самого страшного злодеяния, которое не в силах осознать человеческие чувства. Я, безусловно, тоже был потрясен таким изуверством, но сам не знаю почему, оно ошеломило меня меньше, нежели других, мне пришло в голову, что я давным-давно предвидел этот пункт программы действий разнузданной фашистской диктатуры. Это может показаться смешным, но мне вдруг вспомнился наш полевой сторож Доко, и я подумал, что моим спутникам в детстве, вероятно, не приходилось иметь дело с подобным одноглазым блюстителем порядка; в противном случае они бы не были так потрясены страшными делами рук человеческих…

Перейти на страницу:

Похожие книги

Земля
Земля

Михаил Елизаров – автор романов "Библиотекарь" (премия "Русский Букер"), "Pasternak" и "Мультики" (шорт-лист премии "Национальный бестселлер"), сборников рассказов "Ногти" (шорт-лист премии Андрея Белого), "Мы вышли покурить на 17 лет" (приз читательского голосования премии "НОС").Новый роман Михаила Елизарова "Земля" – первое масштабное осмысление "русского танатоса"."Как такового похоронного сленга нет. Есть вульгарный прозекторский жаргон. Там поступившего мотоциклиста глумливо величают «космонавтом», упавшего с высоты – «десантником», «акробатом» или «икаром», утопленника – «водолазом», «ихтиандром», «муму», погибшего в ДТП – «кеглей». Возможно, на каком-то кладбище табличку-времянку на могилу обзовут «лопатой», венок – «кустом», а землекопа – «кротом». Этот роман – история Крота" (Михаил Елизаров).Содержит нецензурную браньВ формате a4.pdf сохранен издательский макет.

Михаил Юрьевич Елизаров

Современная русская и зарубежная проза
Жюстина
Жюстина

«Да, я распутник и признаюсь в этом, я постиг все, что можно было постичь в этой области, но я, конечно, не сделал всего того, что постиг, и, конечно, не сделаю никогда. Я распутник, но не преступник и не убийца… Ты хочешь, чтобы вся вселенная была добродетельной, и не чувствуешь, что все бы моментально погибло, если бы на земле существовала одна добродетель.» Маркиз де Сад«Кстати, ни одной книге не суждено вызвать более живого любопытства. Ни в одной другой интерес – эта капризная пружина, которой столь трудно управлять в произведении подобного сорта, – не поддерживается настолько мастерски; ни в одной другой движения души и сердца распутников не разработаны с таким умением, а безумства их воображения не описаны с такой силой. Исходя из этого, нет ли оснований полагать, что "Жюстина" адресована самым далеким нашим потомкам? Может быть, и сама добродетель, пусть и вздрогнув от ужаса, позабудет про свои слезы из гордости оттого, что во Франции появилось столь пикантное произведение». Из предисловия издателя «Жюстины» (Париж, 1880 г.)«Маркиз де Сад, до конца испивший чащу эгоизма, несправедливости и ничтожества, настаивает на истине своих переживаний. Высшая ценность его свидетельств в том, что они лишают нас душевного равновесия. Сад заставляет нас внимательно пересмотреть основную проблему нашего времени: правду об отношении человека к человеку».Симона де Бовуар

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад , Лоренс Джордж Даррелл , Маркиз де Сад , Сад Маркиз де

Эротическая литература / Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза / Прочие любовные романы / Романы / Эро литература
Обитель
Обитель

Захар Прилепин — прозаик, публицист, музыкант, обладатель премий «Национальный бестселлер», «СуперНацБест» и «Ясная Поляна»… Известность ему принесли романы «Патологии» (о войне в Чечне) и «Санькя»(о молодых нацболах), «пацанские» рассказы — «Грех» и «Ботинки, полные горячей водкой». В новом романе «Обитель» писатель обращается к другому времени и другому опыту.Соловки, конец двадцатых годов. Широкое полотно босховского размаха, с десятками персонажей, с отчетливыми следами прошлого и отблесками гроз будущего — и целая жизнь, уместившаяся в одну осень. Молодой человек двадцати семи лет от роду, оказавшийся в лагере. Величественная природа — и клубок человеческих судеб, где невозможно отличить палачей от жертв. Трагическая история одной любви — и история всей страны с ее болью, кровью, ненавистью, отраженная в Соловецком острове, как в зеркале.

Захар Прилепин

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Роман / Современная проза