Читаем Избранное полностью

Гость покосился на «утюг» и увидел, что палец Маврикия Николаева, засунутый в дужку над спуском, дрожит, как у последнего труса и неврастеника. «Теперь уже не он сам, а его палец может меня убить», — подумал дядя Мартин, чувствуя, как по складке между бровями повыше переносицы течет горячая струйка пота. И в таком положении, которое романисты обычно называют труднейшим испытанием, дядю Мартина разобрало неуемное любопытство.

«Ну-ка поглядим, — думал он, — спустит этот идиот крючок или нет. Если мне сейчас суждено кончить свою жизнь так нелепо, то и черт с ней, если же нет, то мы еще повоюем!» И пока он так стоял одной ногой на краю пропасти, подвергая проверке свою неустрашимость, дверь вдруг распахнулась, и в комнату впорхнула молодая женщина.

— Симо! — с радостным нетерпением воскликнула вошедшая и бросилась к дяде Мартину, но на полдороге вдруг остановилась и растерянно произнесла: — А слуга сказал, что пришел Симо…

Увидев в руке Маврикия Николаева «утюг», она испуганно прижала ладони к груди и прикипела к месту.

Дядя Мартин взглянул на нее и вмиг оценил все ее достоинства. Женщине этой с приятно закругленными формами и густыми каштановыми волосами было лет двадцать шесть. У нее было красивое лицо, на котором особенно выделялся своей обворожительностью рот — слегка приоткрытый, с полными свежими губами, он и в такую минуту ее растерянности и испуга сохранял свою привлекательность и чувственность. Дядя Мартин не успел разглядеть только бюст незнакомки, поскольку она заслонила его руками, а к тому же в этот момент Маврикий Николаев, не совладав со своим непослушным пальцем, танцевавшим на спуске, выстрелил. Казалось, громыхнул не «утюг», а вся комната, как будто кто-то пальнул из мелкокалиберного орудия, и на стене, на расстоянии какой-нибудь пяди от головы дяди Мартина, образовалась дыра величиной с «утюг». Женский страх так же эластичен, как и их плоть, молодая женщина, побледневшая не меньше Маврикия Николаева, в мгновение ока подбежала к нему и оттолкнула руку с «утюгом».

— Ты с ума сошел! Ведь так же можно убить человека!

— И убью! Изрешечу всего! — сказал Маврикий Николаев.

Впрочем, после выстрела — первого выстрела, сделанного им по живому человеку в упор, — он вдруг как-то успокоился, в голосе его чувствовалась сдержанность, это означало, что вторую пулю он пошлет в цель.

— Он разбойник, таким, как он, не место на белом свете!

— Разбойник? Тебе это приснилось!

— Это Мартин-разбойник.

— О-о-о! — воскликнула она, а как известно, это восклицание у представительниц прекрасного пола выражает множество самых разных чувств, и в первую очередь — безудержное любопытство.

От глаз молодой женщины не укрылся восторженный взгляд дяди Мартина, которым он смотрел на нее в ту секунду, когда смертоносная пуля пролетела у самой его головы, — его поведение, конечно же, не могло не восхитить ее. Это мгновение не раз потом всплывало в ее памяти, воспламеняя воображение даже в ту пору, когда женщина уже перестает чувствовать себя женщиной. «Этот молодой человек, — подумала она, — или не в своем уме, или же он рыцарь до мозга костей». Непоколебимое спокойствие дяди Мартина, его проницательная улыбка красноречиво говорили о том, что он настоящий рыцарь, и притом неравнодушен к ней. И ей не оставалось ничего другого, как великодушно взять его под свое покровительство в надежде на пикантную развязку этой неожиданной истории.

— Опомнись, что ты делаешь! — женщина решительно встала между противниками. — Как можно убивать человека?

— А если он меня убьет?

— Неужели это правда, сударь? — спросила дядю Мартина его заступница, и лицо ее озарилось лучезарной улыбкой.

Он радостно замахал руками.

— Неужели вы верите этому? Послушайте, милая барышня, если бы у меня было такое намерение, разве б я пришел сюда с пустыми руками?

— Вот видишь, кузен!

— Дора, выйди, пожалуйста, из комнаты! Не лезь не в свое дело! — резко бросил Маврикий Николаев и указал на дверь. — Этот человек требует, чтобы я дал ему три тысячи левов. Если я не дам этих денег, он меня прикончит. А я не дам!

— Может, вы все-таки договоритесь, — сказала Дора и вновь обратилась к дяде Мартину: — Правда, сударь?

— С таким благородным намерением, милая барышня, я и пришел сюда, но господин Николаев встретил меня негостеприимно, с оружием в руках.

Маврикий Николаев положил «утюг» на стол, но руки на всякий случай не снял.

— Ладно, договоримся. Я не дам ему ни лева, вот и все.

Дядя Мартин простодушно улыбнулся.

— Воля ваша. Я не стану применять насилие. Я пришел сказать, что наша организация приняла решение и что…

— Никакой организации нет, а есть банда разбойников, и ты ее главарь! — грубо оборвал его Маврикий Николаев.

— Да, я руководитель этой организации, не отрицаю, — с подобающей скромностью сказал дядя Мартин.

— И за что же, осмелюсь спросить, борется ваша организация?

— На первых порах организация приняла решение взять у богатых известные суммы денег и раздать их бедным.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Земля
Земля

Михаил Елизаров – автор романов "Библиотекарь" (премия "Русский Букер"), "Pasternak" и "Мультики" (шорт-лист премии "Национальный бестселлер"), сборников рассказов "Ногти" (шорт-лист премии Андрея Белого), "Мы вышли покурить на 17 лет" (приз читательского голосования премии "НОС").Новый роман Михаила Елизарова "Земля" – первое масштабное осмысление "русского танатоса"."Как такового похоронного сленга нет. Есть вульгарный прозекторский жаргон. Там поступившего мотоциклиста глумливо величают «космонавтом», упавшего с высоты – «десантником», «акробатом» или «икаром», утопленника – «водолазом», «ихтиандром», «муму», погибшего в ДТП – «кеглей». Возможно, на каком-то кладбище табличку-времянку на могилу обзовут «лопатой», венок – «кустом», а землекопа – «кротом». Этот роман – история Крота" (Михаил Елизаров).Содержит нецензурную браньВ формате a4.pdf сохранен издательский макет.

Михаил Юрьевич Елизаров

Современная русская и зарубежная проза
Жюстина
Жюстина

«Да, я распутник и признаюсь в этом, я постиг все, что можно было постичь в этой области, но я, конечно, не сделал всего того, что постиг, и, конечно, не сделаю никогда. Я распутник, но не преступник и не убийца… Ты хочешь, чтобы вся вселенная была добродетельной, и не чувствуешь, что все бы моментально погибло, если бы на земле существовала одна добродетель.» Маркиз де Сад«Кстати, ни одной книге не суждено вызвать более живого любопытства. Ни в одной другой интерес – эта капризная пружина, которой столь трудно управлять в произведении подобного сорта, – не поддерживается настолько мастерски; ни в одной другой движения души и сердца распутников не разработаны с таким умением, а безумства их воображения не описаны с такой силой. Исходя из этого, нет ли оснований полагать, что "Жюстина" адресована самым далеким нашим потомкам? Может быть, и сама добродетель, пусть и вздрогнув от ужаса, позабудет про свои слезы из гордости оттого, что во Франции появилось столь пикантное произведение». Из предисловия издателя «Жюстины» (Париж, 1880 г.)«Маркиз де Сад, до конца испивший чащу эгоизма, несправедливости и ничтожества, настаивает на истине своих переживаний. Высшая ценность его свидетельств в том, что они лишают нас душевного равновесия. Сад заставляет нас внимательно пересмотреть основную проблему нашего времени: правду об отношении человека к человеку».Симона де Бовуар

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад , Лоренс Джордж Даррелл , Маркиз де Сад , Сад Маркиз де

Эротическая литература / Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза / Прочие любовные романы / Романы / Эро литература
Обитель
Обитель

Захар Прилепин — прозаик, публицист, музыкант, обладатель премий «Национальный бестселлер», «СуперНацБест» и «Ясная Поляна»… Известность ему принесли романы «Патологии» (о войне в Чечне) и «Санькя»(о молодых нацболах), «пацанские» рассказы — «Грех» и «Ботинки, полные горячей водкой». В новом романе «Обитель» писатель обращается к другому времени и другому опыту.Соловки, конец двадцатых годов. Широкое полотно босховского размаха, с десятками персонажей, с отчетливыми следами прошлого и отблесками гроз будущего — и целая жизнь, уместившаяся в одну осень. Молодой человек двадцати семи лет от роду, оказавшийся в лагере. Величественная природа — и клубок человеческих судеб, где невозможно отличить палачей от жертв. Трагическая история одной любви — и история всей страны с ее болью, кровью, ненавистью, отраженная в Соловецком острове, как в зеркале.

Захар Прилепин

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Роман / Современная проза