«Добрый день, дорогие мои!
Только что получила перевод. Большое-пребольшое спасибо, денежки мне пригодились. Сегодня с Надей истратили на 2 стакана клюквы и пару помидоров последние деньги и решили до конца этого месяца говеть, т. е. оставшиеся у нас еще деньги решили беречь до практики.
Помидоры здесь сравнительно недорогие — 35—30 руб. килограмм, а клюква — 3—5 р. стакан, огурцы — 30—35 р., как и помидоры. Теперь мне деньги больше не нужны.
Обо мне не беспокойтесь. Я живу хорошо, как и прежде. Учусь. День очень напряжен. Новостей никаких нет. На днях получила письмо от Нели, и в нем карточка тетушки Нюси, которой я очень была рада. Как она изменилась с тех пор, как я ее не видела, по-моему сильно поседела (так мне на фото кажется).
Сестренка Неля пишет, что завидует мне, говорит: «ты все-таки серьезная (!) девочка… Мне мама все время тебя в пример ставит…» Меня это очень рассмешило. Ведь я какая была упрямая и взбалмошная, такая и осталась, может только немножко самостоятельнее стала. Ведь мне уже семнадцать исполнилось. Я ей написала, чтобы она не унывала и постаралась обязательно окончить 10-й класс, а потом кончится война, и мы вместе пойдем в институт.
P. S. Папа, наверное, будет доволен, если узнает, что я теперь умею стрелять, и, говорят, неплохо. Если будут спрашивать, какая у меня профессия теперь, скажи — учусь на связистку. И все.
«Связистка» проходит практику. Ее учат минировать, разводить костер без дыма, с одной спички. Периодически устраивались проверки. Приезжало начальство. Один пожилой полковник, наблюдавший работу будущих разведчиков, заметил, вздохнув:
— Какой материал!.. Способные ребята… Мне б их годика на два на выучку, и потом хоть к самому фюреру в логово. С легкой душой отпустил бы…
— Нас торопят, Петр Федорович, — ответил начальник курсов.
— Понимаю, голубчик, все понимаю. Война…
Темп становился напряженнее и напряженнее. Требования жестче. Теперь Клара училась стрелять на свет, на звук не целясь. Походка ее стала легкой, неслышной.
Но все реже звучал ее смех. Исчез девчоночий блеск в глазах, жесты стали скупыми, точными.
«Быстрее, быстрее!» — требовали наставники, когда во время работы с рацией перед радисткой неожиданно возникал муляж и нужно было сбросить его выстрелом в считанные секунды. Наставники добивались полного автоматизма движений. Те чувства, эмоции, особенности характера, которые могли помешать отработке профессиональных навыков, надлежало устранить, вытравить. Людей поднимали в любой час ночи, уставать, проявлять слабость было нельзя. Раздражаться было также нельзя. Ошибаться — нельзя, забывать — нельзя. Плакать и жаловаться тоже нельзя. Нужно было все понимать, на все быстро, правильно реагировать и все уметь. Тот опыт, который человек обретает в нормальных условиях годами, десятилетиями жизни, своих собственных ошибок, разочарований, прозрений, должен был быть передан в какие-то полгода. Не всякий мог выдержать это. Но ведь и в школу отобрали лишь самых сильных.
Однажды вечером после занятий командир собрал группу и сказал:
— …У кого в Москве есть родные — можете навестить. Форма одежды — военная. Легенда: вашу часть перебрасывают через Москву на восток. Отпустили на два часа до отхода поезда. К двадцати трем часам быть на месте. Приказ ясен?
Быстро переодевшись, земли под собой не чувствуя, Клара выбежала на улицу.
— Куда? — раздался позади голос.
Клара обернулась. Вслед за ней шаг в шаг шел Ваня Курский. Она ответила:
— К маме, на Ново-Басманную…
— Можно с тобой? Родных у меня здесь нет. Пройдусь хоть по улицам, а? — спросил он.
— Пойдем, — согласилась Клара.