Двадцать второго августа мы приехали в деревню Юда, а двадцать третьего лучевая болезнь проявила себя в полную силу. Страшный день, когда казалось, что Иватакэ вот-вот перестанет дышать. Я горько рыдала, но он нашел в себе силы слабым, чуть слышным голосом продиктовать завещание. Я поняла, что он в полном сознании, и сказала ему:
— Я в точности исполню твою волю, но уж позволь нам лечить тебя так, как мы сочтем нужным, чтобы потом мы не упрекали себя в том, что не сделали чего-то важного.
Иватакэ согласился, но после того, как ему сделали переливание крови и ввели раствор Рингера, у него еще раз подскочила температура и ухудшилось состояние. Он просил прекратить лечение, но я настаивала:
— Мы будем продолжать до тех пор, пока не убедимся в полной бесполезности лечения.
Не знаю, помогли ли переливание и раствор Рингера, только состояние моего мужа стало медленно улучшаться. Но потом на левой ноге у него появился нарыв. Он был убежден, что инъекции тут ни при чем, видимо, началось заражение крови. Муж отказался от помощи хирурга и сам вскрыл себе нарыв в отсутствие Хосокава, уехавшего в отделение в Футю.
Иссох мой муж до последней крайности. В кабинете Хосокава стоит скелет. Так вот, Иватакэ ничем от него не отличался...
Никого из врачей, кроме Хосокава, он к себе не подпускал. И это нетрудно было понять: ведь все они в растерянности опустили руки, и только Хосокава упорно продолжал делать Иватакэ переливание крови и вводить раствор Рингера.
Никакого недостатка в еде мы не испытывали. Стоило попросить у соседей немного печенки, как они приносили целую коровью печень — как будто мы могли столько съесть! Иватакэ питался главным образом персиками и сырыми яйцами. Эта еда была ему больше всего по вкусу. Я боялась, что с окончанием сезона персиков не станет, поэтому купила их про запас и опустила на дно глубокого колодца, где они хорошо сохранялись. Деревня Юда издавна славится своими белыми персиками, но в те времена никто не соглашался продавать их за деньги, и я меняла персики на одежду. К тому времени, когда Иватакэ выздоровел, два чемодана с моими пожитками опустели...»
Итак, судя по записям Иватакэ и воспоминаниям его жены, пока еще не найдено было способа лечения лучевой болезни. Самому Иватакэ помогли переливание крови, большое количества витамина С, персики и сырые яйца. И еще ему помогло — боюсь, что это неподходящее слово, но не могу подыскать другого — ничегонеделание. Ведь труд требует достаточного количества белых кровяных шариков, а если их не хватает, сопротивляемость организма падает, наступает переутомление. И, конечно, важнейшую роль сыграло неистребимое желание преодолеть болезнь. Таков был вывод, к которому пришел Сигэмацу.
Глава XIX
Прочитав записи Иватакэ, Сигэмацу решил, что самое главное сейчас — вселить в Ясуко надежду на выздоровление. Она должна обрести уверенность в том, что выживет. Девушка с каждым днем становилась все слабее, но никто не знал, как ее вылечить, поэтому оставался лишь один путь: хорошенько кормить ее и поддерживать в ней волю к выздоровлению.
Перед тем как лечь в клинику Куисики, Ясуко побывала у двоих врачей из Кобатакэ, но назначенные ими лекарства, даже не распечатав, выбросила в сточную канаву. Это подтвердила Сакамото, с которой Сигэко встретилась в бакалейной лавке. Заметив, что Ясуко выбросила лекарства, Сакамото подобрала их, прочитала фамилию и дату и убедилась, что девушка так и не распечатала обертку. Все это лишний раз свидетельствовало о том, как расстроена была Ясуко!
«Иватакэ находился в гораздо более тяжелом состоянии, но он не потерял воли к жизни, стремления перебороть болезнь», — думал Сигэмацу. Вот с кого надо брать пример Ясуко...
«За время болезни, — вспоминает Иватакэ, — от меня осталось нечто вроде металлического каркаса. Этот каркас послужил основой нового дома. На скелет снова наросла плоть, и я, можно сказать, родился заново. Сейчас у меня не хватает мочки на одном ухе, если я выпью сакэ — кисти рук и щеки краснеют. Только это да еще постоянный звон в ушах и напоминает мне о пережитом. Этот звон, похожий на отголосок колоколов дальнего храма, зовет к борьбе за запрещение атомной бомбы».
Захватив с собой дневник Иватакэ, Сигэко отправилась в клинику Куисики проведать племянницу.
— Может быть, эти записи окажутся полезными для главного врача, который лечит Ясуко, — сказала она.
Когда в душе тоска, лучше всего отвлечься каким-нибудь делом. После ухода жены Сигэмацу запер дом и отправился к Сёкити. Сёкити и Асадзиро были на берегу. Склонясь над большой ступой, долговязый Асадзиро толок капусту. Хромой Сёкити вылавливал сачком из садка мальков и, отобрав подходящих, выпускал в соседний пруд.
— Жарковато сегодня! — приветствовал их Сигэмацу.
— Да, жарковато, — в один голос отозвались друзья.
В деревне Кобатакэ люди, встречаясь, приветствуют друг друга на свой лад. Летом, в погожий солнечный день, они говорят: «Жарковато», по вечерам — «Устали небось», а в дождливые дни: «Славный дождик!»