– Да. Через пятнадцать дней Рогатый Камень должен умереть. Так хочет Хавандшита. – Чапа Черная Кожа грустно опустил голову. – А Старый Ворон и Чотанка согласились с решением шамана. Что нам делать? Вам не разрешат ухаживать за ним. Значит, мы не сможем освободить его.
– Зачем освобождать его? – произнесла Унчида тем же странным, бесцветным голосом. – Куда ему идти, если он снова убежит от наших вигвамов?
– Куда ему идти? – Черная Кожа в отчаянии закрыл лицо руками. – Он лучший из Сыновей Большой Медведицы! Наконец-то он сам к нам вернулся, а мы ставим его к позорному столбу, а потом убиваем, потому что так приказал Хавандшита!..
Женщины молчали.
Искры в очаге погасли. «Выхода нет!» – подумал Чапа.
– Выход есть, – сказала вдруг Уинона, словно прочитав его мысли. – Но для вас это слишком трудно.
– А для тебя легко?.. – удивленно спросил Чапа.
– Я не воин, а Четансапа в дозоре.
– Уинона! Что я должен сделать?
– Возьми лучшую лошадь и скачи в Черные холмы. Сообщи обо всем Татанке-Йотанке и Тачунке-Витко.
– Добраться до Черных холмов не трудно. Но как найти вождей? Времени мало, а путь дальний.
– Я знаю, – обреченно, с горечью в голосе, произнесла Уинона. – Я знаю…
Чапа Черная Кожа вдруг понял, что
В стойбище вдруг опять все пришло в движение. Дозорные что-то кричали с холмов. Воины снова выскакивали из вигвамов. Вскоре Черная Кожа понял причину тревоги: в прерии перед стойбищем появились буланый мустанг и сивая кобыла. Луна пробилась сквозь облака и пролила на луга бледный призрачный свет. В этом свете отчетливо выделялись два конских силуэта.
– Конь-призрак! – крикнул кто-то.
Чапа узнал голос Острия Копья. Потом мустанги снова исчезли за низкими холмами. Все ждали, не появятся ли они вновь. Сам Старый Ворон стоял на лугу за стойбищем и всматривался в темноту. Вокруг слышался удивленно-испуганный шепот.
Стряхнув с себя оцепенение, Черная Кожа решительно направился к вигваму вождя, зная, что там сейчас, скорее всего, никого нет, кроме женщин и пленника. Он и сам не понимал, зачем идет туда. Возможно, чтобы просто еще раз увидеть своего бывшего друга, подарившего ему добычу во время первой Большой Охоты на бизонов. Может, Харка за это время пришел в себя. Когда Черная Кожа вошел в вигвам, жена вождя занималась пленником; раны его были перевязаны, а руки и ноги снова связаны, но не туго, а так, чтобы кровь могла свободно бежать по жилам.
Глаза Рогатого Камня были открыты, но ничего не выражали, словно он все еще был в полузабытьи или старался отвлечься от того, что с ним произошло.
Черная Кожа велел женщине отойти и опустился на колени перед раненым.
– Рогатый Камень! – обратился он к нему. – Рогатый Камень! Ты объездил все прерии. Скажи, где Татанка-Йотанка и Тачунка-Витко?
Он не был уверен, что до того дошел смысл его слов.
– Рогатый Камень! Ответь мне! Ты один можешь знать, где Татанка-Йотанка и Тачунка-Витко!
Пленник, казалось, хотел что-то сказать, но его душил кашель. Он что-то искал глазами. Черная Кожа поднес к его губам миску, и Рогатый Камень стал откашливаться, сплевывая землю.
– Воды! – приказал Черная Кожа женщине и сам напоил раненого.
Тот мучительно пытался прочистить дыхательное горло.
– Там… где мы были… до того, как… перебрались сюда… – наконец произнес он с трудом.
– Вигвамы верховных вождей стоят на поляне под горой, где пещера?
Рогатый Камень кивнул.
Жена вождя подошла ближе и показала, что хочет что-то сказать. Чапа вопросительно посмотрел на нее.
– Он проснулся сразу, как только ты ушел, – сказала она. – Он уже знает, что умрет через пятнадцать дней у позорного столба.
– Замолчи! Замолчи, ты, квакающая жаба! – в гневе крикнул Чапа и выскочил из вигвама.
Он поспешил в свой вигвам, велел женщинам приготовить ему пеммикан и табак, взял оружие и помчался к лошадям. Вскочив на своего лучшего мустанга и ведя вторую лошадь в поводу – на всякий случай, про запас, – он поскакал в ночную прерию. О своих планах он не сказал ни слова никому, даже Старому Ворону. Пусть они думают, что Чапа охотится на волков или енотов!
Чапа Черная Кожа любил Уинону. Он никогда не сказал бы ей об этом, потому что его вигвам был полон женщин, которых ему лишь с большим трудом удавалось прокормить. Но ему очень хотелось хоть что-нибудь сделать для Уиноны, а заодно спасти своего друга детства если не от смерти, то хотя бы от позора.