Барсентьев, низко опустив голову, обреченно сидел на стуле в наручниках, пристегнутых к стулу. Бежать он действительно не мог. Ему оставалось лишь тянуть время, рассчитывая на помощь из Москвы и ждать дальнейшего развития событий.
Он прекрасно понимал, с чем связана такая откровенность собеседника. Для Крастонова он был уже вычеркнут из списка живых, его уже не существовало. Полученная информация ничему и никому уже не послужит. Она умрет вместе с ним. Какая же смерть ему уготована? И тут до него дошло. Он спокойно думал о себе, как о каком-то третьем лице. Но ведь это именно он скоро умрет! Это он приговорен неизвестно к какой смерти! Сколько ему осталось жить? Страх липкой паутиной опутал его сознание. Спина разом стала мокрой. Пот тек с висков, из-за ушей, спускался по ложбинке в основании черепа на спину…
Он вспомнил, как знакомый прокурор, по долгу службы присутствовавший при исполнении приговоров, рассказывал о последних минутах приговоренных к смертной казни…
Они сидели в кабинете. На столе, наполовину освобожденном от различных дел и документов, стояла бутылка армянского коньяка, два обычных граненых стакана и нарезанные на чистый лист бумаги тонкие ломтики лимона.
— Как бороться с ростом преступности, как победить терроризм? — горячился его приятель, — если кругом требуют отмены смертной казни, последнего средства, способного устрашить отморозков! В тех же Штатах и в Китае об этом даже и не говорят…
— Боишься остаться без работы? — иронично скривил рот Барсентьев. — К тому же эти мусульманские фанатики, например, не боятся смерти — напротив, это для них путь в рай.
— Боятся и они, — возбужденно возразил собеседник, — ведь смотря, как казнить и как похоронить. Казнь через повешение у них, к примеру, позорна. А если еще и похоронить казненного с несоблюдением мусульманских обрядов и обычаев, с оскверняющей их священные каноны атрибутикой… В какой там рай… Это — хуже любых пыток и любой смерти.
Он налил коньяк, чуть покрыв донышки стаканов. Оба выпили и взяли по ломтику лимона в рот.
— Это полнейшая ерунда, — продолжал прокурор, — что преступники не страшатся смертного приговора. Иные правозащитники пытаются уверить, будто пожизненное заключение является более серьезным видом наказания, так как преступник вынужден будет мучиться всю жизнь. Как бы не так!
Он закурил сигарету. Барсентьев последовал его примеру.
— Любой преступник, будь он хоть трижды Чикатило, с замиранием сердца ждет приговора суда, — уже спокойно продолжал приятель. — И со слов «…приговорить к смертной казни» у него начинается уже совсем иная жизнь. Иное мышление, иной отсчет времени, да все — иное. Он живет уже в потустороннем мире, с единственной надеждой — о помиловании. Это состояние полной прострации. К своим тюремщикам он обращается только с одним вопросом, каждый раз варьируя его по-разному. Бывают ли случаи помилования? А много ли их было? А есть ли у него хоть какие-то шансы?
Барсентьев скептически хмыкнул.
— Он каждодневно просит бумагу и пишет бесчисленные прошения о помиловании, — продолжал его собеседник, не обращая внимания на скепсис Барсентьева. — И, хотя адвокаты заверяют, что они уже подали все бумаги на помилование, и что глава государства, независимо от того, есть ли просьба о помиловании или нет, все равно рассматривает эти вопросы в отношении приговоренных к высшей мере, он никому не верит. И каждый раз с надеждой смотрит в лицо работника следственного изолятора: «а отправлено ли его письмо?». Он почти не спит…
— Снятся кровавые мальчики?
— Нет, не снятся ему его жертвы. Каждую ночь он видит кошмары о своих последних минутах…
Лицо Барсентьева приобрело серьезное выражение.
— И, наконец, наступает неминуемая реальность, — продолжал рассказ прокурор. — Приговоренного вывозят к месту исполнения приговора. Когда за ним приходят, он уже понимает, что больше сюда не вернется. С этого момента он уже не видит знакомых лиц своих тюремщиков. В камеру входят члены специальной группы по приведению в исполнение смертных приговоров. У каждого из них своя функция, но действуют они слаженно и четко…