— Как строили ордер баталии? Кто где?
— Наши? Ну с нашего края от Второго Московского линию ставили Киевский, Выборгский и Нарвский. Дальше не разглядел. За ними шли уже другой дивизии, я видел флаги Ладожского, Углицкого и Вологодского полков.
— Ясно. Правый фланг Лопухин, центр — Броун, — кивнул Нелидов. — А неприятель?
— Так это… не было особо неприятеля. Я когда на дерево залез — их конные уже обратно уходили, только хвост колонны увидел. У тех, кого видел — флаг такой… белый, с четырьмя зелеными кругами по углам и большой круг с черной птицей в центре.
Нелидов понятливо кивнул:
— Третий кирасирский из конницы генерала Шорлемера. Ясно. И что? На этом все закончилось?
— Ну да. Только пушкари, когда в середине свои орудия ставили, — гусары вперед выехали да деревеньку одну подожгли, которая чуть правее Удербалена. Видимо, пушкарям палить мешала. Небольшая такая, домов штук пять и маленькие риги.
— Кляйн Егерсдорф. Это все?
— Ну да. Я там Ерему и половину шестака оставил дальше наблюдать, а сам вернулся вам доложить. Думаю, что армия там до сих пор так и стоит. Сигнала к отбою не слышал. Желаете сами взглянуть? Могу проводить.
Нелидов задумчиво побарабанил пальцами по столу и после паузы ответил:
— Нет. Чего попусту ноги бить? Ты давай вот что сделай. Людей наблюдать оставил — это правильно. Но и сам туда иди. Люди говорят, ты бегаешь хорошо. Сиди там. Поесть с собой возьми и людей шестак. Смотри, прикидывай. Если вдруг мы пойдем в ордер баталии строиться — я за тобой пришлю кого-нибудь.
— Слушаюсь, ваше благородие!
— Ты же шпион, Серов? — с какой-то внутренней болью вдруг сказал Нелидов. — Смотришь тут, что у нас делается, да Лопухиной все как есть расписываешь, ведь так? Ну вот и продолжай шпионить. Смотри на своего Лопухина. Что делает, как делает. И думай, кто из нас прав — я или Васька с твоей синеглазкой. И подумай, на чьей ты стороне. Как что-то пойдет не так — беги со всех ног ко мне и ставь в известность. Ну или не беги, если думаешь, что они правы и с ними тебе лучше. Понял меня?
— Так точно! — дрогнувшим голосом ответил я и почувствовал, что краснею. — А что именно пойдет не так? Сражение начнется? Или еще что?
— Увидишь — сам поймешь. Все, сгинь с глаз долой, — махнул рукой Нелидов.
Я дернулся было развернуться, но остановился.
— Разрешите один вопрос, Алексей Андреевич?
— Ну?
— Этот господин в черном, с которым вы разговаривали тогда, в Мариенбурге. Он кто? Вы знаете, как его найти?
Нелидов поморщился как от зубной боли.
— Этот-то? Тоже, знаешь ли… Он про себя, наверное, как и ты, думает, что шпион. Но я так думаю, что он просто обыкновенный подлец. А тебе до него какое дело?
Я стиснул кулаки.
— Он солдата моего убил. Там, в Мариенбурге — это по его приказу напали.
Нелидов пожал плечами:
— Увидишь его — убей. Принесешь мне его голову — осыплю золотом. А если кто узнает, что ты его убил — тебя тут же казнят. И, может, всех твоих людей заодно.
Я оторопел, а Нелидов продолжил с усмешкой:
— Я же вижу, капральчик, что ты в офицеры выбиться хочешь. Может, батюшке своему что-то доказать желаешь, может, просто жаждешь красивой жизни, и чтобы слуги в золоченых ливреях тебе задницу подтирали. Хочешь, заберу тебя с собой в Петербург? Посмотришь, как наши… — Нелидов потыкал пальцем в потолок шатра, — дела делают. Там такие люди — твоя синеглазка и рядом не стояла. Увидишь, что они творят, — сразу же прибежишь, на колени упадешь и будешь умолять галуны с тебя спороть и отправить в дальний гарнизон, подальше от этого всего. Веришь мне?
Ну вот, а Левковичу говорил, что в походе не пьешь. А сам, наверное, уже заложил за воротник. Или это у тебя крик души такой? Что тебя гнетет, Нелидов? Что ты докопался до генерала Лопухина? Его и весь наш полк, и вся наша армия хвалит, а ты почему на него вызверился? А Мария Абрамовна Черкасская, которую ты упрямо величаешь Лопухиной, — почему она тебя так боится?
Но вслух сказал лишь:
— Разрешите идти?
И вроде бы август, а по ночам прохладно, будто осенью. Хотелось забиться поглубже в рощу, развести костерок, согреться, запечь в углях картошку… Судя по тому, что я видел, пока мы шли вечером через рощу, — многие дозорные так и поступили. Расслабились, елки-палки.
Такой вот непонятный момент. Когда мы шли сюда от Мемеля — армия повсюду выставляла бекеты и посты, будто неприятель совсем рядом. А сейчас, когда неприятель действительно рядом — все почему-то расслабились и стали откровенно филонить в дозорах.
Ветеранами себя почувствовали, что ли? Ну да, понятно. Уже почти три недели вокруг полковых лагерей не стихает стрельба. То очередная засада местных партизан, то стычки наших конных разъездов с прусскими, то целых два раза крупные силы противника выходили в поле строй на строй — сегодня и позавчера… Поверили, что ли, что вся война такой будет? Мол, конные меж собой постреляют, и на этом всё? И ладно бы всякие недоумки из Нарвского или Троицкого полков. Но мои-то с чего вдруг распустились? Привыкли числиться лучшей ротой и подумали, что раз они лучшие, то и служить можно с поблажками да вполсилы?