Однако истина требует сказать, что «лучший немец» М. Горбачев активную роль в поддержке геббельсовской версии не играл. Хотя его к этому настойчиво подталкивали. Особенно будущий немецкий профессор V. Falin. Как можно судить по опубликованным документам, вначале в Политбюро ЦК КПСС обсуждались лишь вопросы благоустройства территории, посещения кладбища поляками, о проведении консультаций с польской стороной. Но уже с начала 1989 года в этих документах стали звучать новые нотки. Слабые, но отчетливые.
Кажется, первый раз они проявились в докладной записке заведующего Международным отделом В. Фалина в ЦК КПСС «О намерении Польской Стороны перенести в Варшаву символический прах из захоронений польских офицеров в Катыни (Смоленская обл.)». В ней В. Фалин вроде бы лишь констатирует ситуацию, которая к этому времени сложилась в советско-польских отношениях из-за «катынского дела». И хотя в записке нет выражений типа «вызывает беспокойство», обеспокоенность автора тем, что затягивается развязка «такого рода болезненных узлов», просматривается легко. Вроде бы естественное беспокойство: товарищу по должности положено его проявлять. Вот только выводы Специальной Комиссии он называет нашей официальной версией.
Мол, есть версия, выдвинутая академиком Бурденко, а есть и версия, предложенная доктором Геббельсом. А у поляков, к тому же, имеются и «свидетельства необоснованности аргументации, использованной Чрезвычайной комиссией Н. Бурденко в опубликованном в 1944 г. докладе». Намек на то, как следует «развязывать», прозрачен, однако от каких-то конкретных предложений будущий немецкий профессор пока воздерживается.Через две недели В. Фалин опять обращается в ЦК КПСС с докладной запиской, но на сей раз в компании с Э. Шеварднадзе и В. Крючковым. Они пишут, что в последнее время в Польше «центр внимании приковывается к Катыни. В серии публикаций, авторами которых выступают как деятели, известные своими оппозиционными взглядами, так и ученые и публицисты, близкие к польскому руководству, открыто утверждается, что в гибели польских офицеров повинен Советский Союз, а сам расстрел имел место весной 1940 года.
В заявлении уполномоченного польского правительства по печати Е. Урбана эта точка зрения де-факто легализована как официальная позиция властей. Правда, вина за катынское преступление возложена на «сталинское НКВД», а не на Советское государство.
Что же предлагает теперь, всего через две недели, если быть совсем точным, через 16 дней, шеф Международного отдела ЦК КПСС в соавторстве с главными защитниками интересов страны внутри и за её пределами? «Видимо, нам не избежать объяснения с руководством ПНР и польской общественностью по трагическим делам прошлого», пишут авторы. Но разве мы не объяснялись с польской общественностью и с любой другой? Объяснялись, но, оказывается, не так. «Возможно, целесообразнее сказать, как реально было и кто конкретно виновен в случившемся, и на этом закрыть вопрос». Авторы не осмеливаются прямо сказать, что Советский Союз должен признать свою ответственность за расстрел поляков. Однако трактовать как-то иначе это предложение невозможно. Только почему Советский Союз должен признать преступление гитлеровцев своим? Что, где-то в архивах обнаружились документы, неоспоримо свидетельствующие о вине советских властей за гибель поляков? Тогда, как бы морально это ни было тяжело для авторов докладной записки, они просто обязаны были сделать такое предложение. Нет, предлагая взять на себя вину за расстрел поляков, пойти на такой шаг, который приведет к тяжелым для СССР последствиям, авторы не располагали какими-либо новыми фактами. О чем и пишут – правда, не прямо а, как в том анекдоте, где врач удаляет гланды через прямую кишку – в этой же докладной: «Советская часть Комиссии (имеется в виду комиссия советских и польских ученых) не располагает никакими дополнительными материалами в доказательство «версии Бурденко», выдвинутой в 1944 году».
В последний мартовский день 1989 года Политбюро ЦК КПСС обсудило вопрос о Катыни. Любопытно, как сформулирован первый пункт постановления, в котором речь идет о поручениях Прокуратуре СССР, Комитету государственной безопасности СССР, Министерству иностранных дел СССР, Государственно-правовому, Международному и Идеологическому отделам ЦК КПСС. Им в месячный срок поручалось «представить на рассмотрение ЦК КПСС предложения о дальнейшей советской линии по катынскому делу». Сам Эзоп позавидовал бы такому языку. (А меня занимает в-общем-то пустячный вопрос: знали или нет члены Политбюро, что Геббельс тоже толковал о «линии»?)