Как-то вечером я смотрела фильм «Образы желания». Сквозь прутья решетки видна голая женщина с завязанными глазами, ее лодыжки и запястья привязаны к стулу, лицо ничего не выражает. Раздается стук, ее медленно обходят двое мужчин: блондин нордической внешности и смуглый араб, одетые в темную кожаную униформу и поигрывающие полицейскими дубинками. Обстановка, последующие действия, постоянное невыразительное молчание женщины, мягкие, соблазнительные команды мужчин – мне
нравится эта фантазия. Но кое-что мне не нравится, и потребовалось время, чтобы определить, что именно: униформа и то, как они ударяют дубинками по своим рукам. Для кого-то еще это самый кайф, но для меня наоборот, и «почем» – ровно то, что меня интересует. <…> Порнография – это история, которую мы рассказываем о себе, и, возможно, единственный (или самый откровенный) способ поведать некоторые секреты [229].Порнография, как и любая другая история, не ограничивается тем, чтобы преподать нам один-единственный урок. Вещи, которые нас возбуждают (или вызывают отвращение), могут раскрыть нечто крайне конкретное и особенное о том, кем мы являемся с эротической точки зрения.
Когда женщины наслаждаются эгалитарной близостью, о которой говорит Герберт, большую часть удовольствия им приносит возможность исследовать свои сексуальные желания индивидуальным способом. Молчаливое предположение Герберта, что среди этих способов нет насильственно-порнографических, является не более чем данью уважения, которую (воображаемый) порок отдает (воображаемой) добродетели. В выдающемся исследовании порнографических фильмов Hard Core
Линда Уильямс справедливо отвергает эту дань как еще один симптом мужского доминирования: