Кое-что переменилось, когда Хидэёси выделил одну девочку-подростка, которую когда-то спас от смерти, — дочь Асаи Нагамаса и О-Ити, родной сестры Нобунага, женщины, которой предстояло после драматичной жизни покончить с собой на трупе второго мужа, Сибата Кацуиэ; легенда, всегда падкая на подобные утверждения, рассказывает, что Хидэёси смотрел на О-Ити — хрупкую и трагическую героиню — глазами, полными нежности. Ее дочь все еще носила-свое детское имя — Тятя. Она, говорят, отличалась обворожительной красотой, но того типа, который любопытным образом прежде всего напоминал о матери. И вот в мае 1589 г. наконец свершилось чудо: Тятя произвела на свет сына, получившего имя Цурумацу. Чтобы отметить это событие, Хидэёси преподнес юной матери замок, стоящий на реке Ёдо (к югу от Киото); тогда Тятя отказалась от прежнего имени, и теперь ее официально будут называть поэтичным и помпезным именем Ёдо-доно или Ёдо-гими. Итак,
Из месяца в месяц здоровье ребенка все больше его интересовало, и в нем ощущалось зарождение чувства искренней привязанности, не имевшей отношения к политическим замыслам главы клана:
Вы не написали мне, и я в большой тревоге. Становится ли юный принц все больше и больше? Очень важно давать строгие приказы Вашим людям, чтобы Ваше жилище было бы защищено от огня и чтобы между ними и их подчиненными не возникало разлада. К 20-му числу я Вас, конечно, увижу и обниму юного принца, и той ночью Вы будете спать рядом со мной: ждите меня.
Повторяю: Вы должны им сказать, чтобы они не позволили юному принцу схватить насморк; Вам не следует быть небрежной в чем бы то ни было (Письмо к Ёдо-гими, 1590 г.)
И с ощущением, что он наделен покровительством богов, в апреле 1490 г. он объявил войну семейству Ходзё, не в силах больше выносить их оттяжек и уловок. Хидэёси бросил на чашу весов все свои силы — сухопутную армию и морскую армию, в то время как Ходзё Удзимаса спокойно отступил в соответствии с тактикой, которая всегда приносила ему успех. Он отошел к своему замку Одавара в земле Сагами (современная префектура Канагава), с которым еще не смог справиться ни один противник, ни один из крупных феодалов Севера, даже сам Уэсуги Кэнсин.
И сражение назревало медленно, словно каждая из воюющих сторон вдруг застыла в эпической и неподвижной позе: с одной стороны — инертность Удзимаса, с другой — невозмутимое ожидание Хидэёси, поставившего свою армию лагерем (говорили о двухстах тысячах солдат); разве он не умел всегда обеспечить интендантскую службу, которая, впрочем, большую часть времени сводилась к умению прокормить армию на территориях, по которым происходит переход? И что может быть изящней, чем эта административная переписка из палатки, восстанавливающая связь с военными началами исполнительной власти и той походной эффективностью, о какой забыл сёгунат, омещанившись или слишком расслабившись от придворных грез: