Вы снова и снова посылаете ко мне гонцов, и я очень счастлив. Мы окружили Одавара двумя-тремя рядами, выкопали рвы и возвели стены, и мы не дадим уйти ни одному врагу. Здесь окопались люди восьми провинций Канто, и если нам удастся заставить их сдаться, заморив голодом, дорога на Осю (провинция Муцу) откроется настолько широко, что я буду этим только доволен. Учитывая, что Канто составляет треть Японии, я теперь хотел бы дать твердые приказы, чтобы мы могли сохранить эту ситуацию даже по окончании сего года. Отныне я намерен стремиться к благу страны. На сей раз я хочу разрешить столько задач, сколько возможно, и стоять лагерем долго, пока не истощатся мои запасы золота и серебра, пока мое имя не сохранится для потомства, а потом я совершу триумфальное возвращение. Помните это и говорите всем.
Повторяю: я поймал врага в клетку, и, значит, никакой опасности нет; не бойтесь! Я скучаю по юному принцу, но, поскольку я смотрю в будущее, и прежде всего потому, что я желаю повелеть своим людям замирить всю страну, личные чувства я откладываю до лучших времен… (Письмо к Госа, камеристке жены, от 13 апреля 1590 г.)
Какие неудобства может причинить осадная война, когда сам задаешь темп? Из Одавара Хидэёси управлял страной, писал жене, требовал, чтобы ему посылали любимых наложниц и чтобы Нэнэ занималась доставкой таковых еще и для каждого из его главных полководцев — ведь вечера и дни действительно слишком долги, чтобы обходиться без женщин. Вскоре он затребовал и своих мастеров чайной церемонии — необходимый элемент престижа. Зато он настоятельно советовал Нэнэ не ехать — эти волнения не для нее; истина заключается в том, что он во сто раз больше предпочел бы видеть Тятя, молодую мать своего столь желанного сына, но справедливости ради надо сказать, что именно Тятя заставляла себя уговаривать, не слишком желая покидать новый замок, чтобы вязнуть в грязи дорог и жить в лагерях. Но она была неправа, потому что Хидэёси учитывал все, когда, например, писал жене — единственной, кому он доверял сидеть со своим юным Цурумацу: