Как было принято, немногими словами сказано многое: Хидэёси прикрепил крестьянство к земле, но защитил его от бесчинств военной касты, которую тоже жестко подчинил закону; он насадил систему сложной и обязательной коллективной ответственности, впрочем, широко применяемую в Китае со времен зарождения империи и внедренную силой с начала царствования династии Мин. Смелость Хидэёси заключалась в том, что он с равной строгостью применял эту систему к горожанам, к селянам и, что для Японии было новшеством, к феодальным вождям, на которых могла быть возложена личная ответственность за выбор вассалов. Для воинов былых времен такой режим несомненно был бы невыносимым, но современники Хидэёси ощущали необходимость поддержания равновесия, в котором нуждались сами, чтобы сохранить недавно полученные привилегии и преимущества. К тому же, щелкая кнутом угроз, Хидэёси умел внести в жизнь и радость — на сей раз она приняла облик славного и прибыльного похода за море, потому что Япония стала слишком тесной.
В сентябре 1591 г., через недолгое время после эдикта о «замораживании классов», он провозгласил, что вводит в действие план, подготовленный в предыдущем году, в марте 1590 г. Так было принято решение о вторжении в Корею, а штаб-квартиру экспедиционного корпуса расположили в местности под названием Нагоя, на побережье провинции Хидзэн (в современной префектуре Сага на Кюсю).
ЗА МОРЕМ
Возможность добраться до Китая и тем более до Кореи была не чудом для того, кто знал Кюсю, а на Кюсю — тихую бухту Карацу. «Карацу» — само название уже содержит призыв: оно означает «порт династии Тан», то есть для страны, позаимствовавшей у великой китайской династии Тан (618–907) основную часть своей культуры, политики и религии, — «порт Китая». Со времен неолита, но совсем бесспорно — с III в. до н. э. отсюда поступали в Японию основные продукты китайской металлургии — либо непосредственно из области Нинбо и рек бассейна Янцзы, либо транзитом через корейскую территорию. Место для этого было подходящим: из еоснового бора, окаймляющего кривую линию пляжа из серебристого песка, в хорошую погоду виден остров Ики, силуэт которого нечетко вырисовывается в море, милях в двадцати от японского берега. А мореплаватели знают, что это не последний этап: с северо-западной стороны Ики угадываются голубоватые контуры больших островов Цусима (приблизительно в 25 милях), откуда опять-таки можно разглядеть другую землю, расположенную почти на том же расстоянии. В общем, это приглашение к путешествию: надо лишь пересечь ряд проливов, едва ли более широких — если смотреть издали, — чем проливы между разными островами, составляющими Японский архипелаг.
Тем не менее географический пункт Карацу в то время, когда им заинтересовался Хидэёси, был не более чем мирным рыбацким портом; «международная» роль, причитавшаяся ему в бронзовый век, теперь перешла к Хаката, занимавшему гавань на некотором расстоянии отсюда, на северном побережье Кюсю и точно напротив пролива Симоносэки — обычного морского пролива, соединявшего его с Хонсю. Однако, что было лучше приспособлено к сношениям с континентом, чем бухта Карацу?
Хидэёси уже думал об этом: несколько месяцев назад, сразу после поражения Ходзё, он послал сюда разведчика, разбирающегося в плотницком ремесле и в военной архитектуре, — Курода Дзёсуи, потомка одной из семей мелких христианских
Едва Курода Дзёсуи набросал первые линии плана замка, как этот план с октября начали претворять в жизнь, потому что замыслы Хидэёси не терпели промедления. К тому же в ту эпоху, как и каждый год, на Северном Кюсю с конца ноября по начало марта дул ледяной ветер из Сибири, сильно мешая работать зимой. Значит, оставалось несколько недель чудесной осени, по сути долгого конца лета, — если привлечь достаточно рабочей силы, можно было уже заложить значительную часть фундамента, по крайней мере для главного корпуса