— Да?.. А где, по-твоему, буй? — Шкипер задавал вопросы доброжелательно, с легкой ноткой сомнения. Судовой врач закипал. Наблюдать за беседой двух навигаторов было сплошное удовольствие.
— М-минуточку! — закричал вдруг Сергей. — Видите «Комету»?
— Ну и что?
— Видите… повернула! Возле нее буй. Теперь вы не будете отрицать, что он поворотный?!
Данилыч молча глядел на «Комету» в бинокль.
— Проверим по карте, вот оно, — навигаторы снова нырнули в каюту. Да, жизнь на борту текла в обычной походной колее, и до чего приятным, уютным казалось это вспоминание, повторение пройденного! Я еще не догадывался, что нынешнему переходу предстоит быть последним морским переходом. Поспел обед, Саша уселся в позу «лотос». Ветер вымел облака, пасмурная вода заискрилась. Паруса негромко шелестели, короткие волны мягко наддавали в корму яхты; что еще нужно для полного согласия и покоя в команде?..
— Узлов шесть идем! — заметил Даня. Сергей засмеялся:
— Не больше четырех.
— А пена? — Мастер по парусам обиделся. — Скажи ты, батя!
— Да, хорошо идем. Узла три есть, вот оно.
Лично я оценивал скорость узлов в семь. Расстановка сил была обычная. Даня задрал бородку, пошел на нос и долго стоял, ощупывая стаксель придирчиво, как агроном озимые. Я занялся подсчетами.
— Часа через три будем у Белосарайской косы!
— Как бы нам Ростов не проскочить на такой скорости, — отвечал Данилыч. Шкипер и судовой врач, заключив временный союз, уселись на корме вдвоем и глядели на нас с Даней раздражающе ласково. Так старые, убеленные сединами морские волки глядят на молодежь, впервые пересекающую экватор.
Даня вспыхнул, надулся и ушел спать. Я бросил лаг. «Торпеда» на конце линя крутилась еле-еле. Сергей явственно молчал.
— Три. Три узла, — отечески обронил Данилыч. — У Белосарайки через пять часов будем.
— Через шесть, — не согласился врач-навигатор. Я взял блокнот, лег на матрац и попытался забыться в дневниковом творчестве. Вскоре это удалось: я спал.
Впрочем, некрепко. Сквозь дрему ко мне доходили отголоски нового спора. Сначала речь шла о часах и милях, потом о маяках и вехах. Изредка открывая глаза, я лениво наблюдал за навигаторами. Сергей, закипая, дергал румпель, а Данилыч жмурился на солнце, благодушно задавал вопросы и всем своим видом напоминал творца на седьмой, выходной день творения…
«Гагарин» подходил к Белосарайской косе. Вечерело; по-прежнему дул свежий, попутный ветер. По предварительным планам, ночевать должны были в Ждановском порту, но…
— А чего мы в том Жданове не видели? — спросил Даня. Мы согласились, что ничего не видели.
— Так вот… оно, — рассудительно сказал Сергей. — Почему бы сразу на Таганрог не двинуть?
Данилыч опешил. До сих пор такого рода инициатива исходила от него.
— Вода ведь кончается… И хлеб, вот оно.
— На ужин хватит, а утром будем в Таганроге.
Шкипер окинул команду долгим взглядом, хитровато улыбнулся… Мы расправили плечи. Никто не хотел «на танцы»: пока идется, мы хотели идти. «Что, прониклись?» — говорил капитанский взор. «Прониклись — отвечали мы.
Экипаж начал готовиться к ночному переходу. Помня о приключениях на маршруте Керчь-Бердянск, настроены все были серьезно. К закату «Гагарин» приобрел вид идущего в бой миноносца; хоть сейчас в центр окружности, вписанной в Бермудский треугольник. Команда, в плащах, в страховочных поясах, сапогах и зюйдвестках, похожая на группу контрабандистов, сидела в сумерках за ужином и подкреплялась так основательно, будто ждала наряду со штормом и голода.
— Ночные вахты теперь, как вы просили, можно: Саша — Слава, Сергей с Даней, — неожиданно сказал Данилыч… — Чего молчите?
— Видите ли, Анатолий Данилович, — осторожно заметил Сергей, — стоит ли рисковать? Уже привыкли, сработались…
— И несправедливо получится, — поддержал Саша. — Слава и Сергей в тот раз «собаку» отстояли ведь!
Данилыч одобрительно кивнул.
— Верно. «Собака» ваша теперь.
— Наша, наша, — буркнул Даня, доедая остатки сухарей, размоченных в остатке воды. — Я ше, спорю?..
Шкипер еще раз удовлетворенно кивнул. Матросы доужинали, безропотно помыли посуду и легли. «Гагарин» пронизал строй судов, стоявших на ждановском рейде, и опять остался в море один.
Ночь понемногу прибывала. Загорались звезды и маяки. Черно было только внизу, у бортов; горизонт слегка светился, и чем-то бесцветным вспыхивала вдали вода. Чувствовалось, что темней уже не будет.
В каюте щелкнул выключатель. Казалось, щелчок этот включил и темноту, которая сразу плотно, как перчатка, охватила яхту. Вокруг кокпита возник уютно ограниченный мирок, келья мягкого полусвета. За ее стенами скрылось, безопасно залегло море. Ночь усиливала его свежий запах.