Заместитель начальника штаба Коломийского погранотряда не рискнул бежать по открытой местности и, почему-то, пробирался кустами.
— Ты чего крадешься? — Выражая нетерпение, строго встретил его комбат.
— Кра-адусь, — запыхавшись, ответил Лопатин, снимая фуражку и утирая пот рукавом. — И тебе, Родион, советую.
— А что так?
— У меня на дальнем расчете двоих убило.
— Как двоих? — Побелел Филиппов. — Когда?
— Да как начали этих, — Лопатин кивнул в сторону горящего немецкого квартета, — приглаживать, свалился один, а через минуту и второй. Первому пуля в горло, второму в висок. Сразу на месте и отошли оба. Ребята говорят, что вроде как из третьего танка немцы выползали через нижние люки, а, может, и снайпер.
— Да как же? — Засомневался комбат. — Какой снайпер? Он бы и раньше тут настрелял, сколько хотел. Ходили тут по селу некоторые, чуть ли не в исподнем. Постирушки, понимаешь ли, устроили. А вот танки? Я, когда был в Львове, на занятиях говорили, что у Pz. III нет нижних люков…
— Есть, Родион, — вздохнул Лопатин, — у Pz. III есть модификация Ausf. E, нам на курсах рисунок этой брони показывали, с люками для эвакуации…
— Рисунок, — зло сжал губы комбат, — что ж ты не сказал бойцам про это?
— Сейчас уж сказа-ал, — щурясь на солнце, протянул заместитель начальника штаба, — да тем, двоим, уж без надобности. Война, брат, тут без потерь не бывает. Ты чего хотел-то?
Филиппов глубоко вздохнул:
— Что-то у меня, Саня, сердце не на месте, — признался он. — Думаю зря мы с тобой в одном месте сидим. Целых два майора, а там танки, часть связистов, кинологи. Что, если немцы с той стороны обойдут? Поле — не лес. Чем для них не вариант нас смять? Дадут крюка, в поле развернут строй и атакуй во всю ширь! Пусть по расстоянию идти в обход им и дальше, но зато никто как эти коптилки меж деревьев не зажмет и не зажарит. Понимаешь, о чем я?
— Понимаю, — натянул фуражку Лопатин, — хочешь, чтобы я пошел к танкам и там покомандовал? Вы, значит, будете тут воевать, а я там только из-за брони выглядывать и прохлаждаться в тенечке под яблонькой?
— Не заводись, Саш, — по-дружески хлопнул его по плечу Филиппов, — знаешь же, что попереть могут с любой стороны, или даже всех сторон разом.
Жара-то какая стоит. Как бы наши бойцы в резерве не потеряли бдительность. Им приказано не высовываться из-за хат, вот и дадут слабину под солнышком в окопах да танках. Надо бы их взбодрить, а заодно прикажи Ермакову или Хазикову, чтобы собак поили чаще. Жрать хвостатым нечего, так пусть хоть пьют сколько им влезет. Да и по войсковым методикам, — комбат улыбнулся, — ты же помнишь: «солдат при изучении военных дисциплин во время самоподготовки, видя своего командира, обретает требуемую твердость духа и усердие…».
Лопатин, наконец, отпустил застывшие на его лице складки напряжения и улыбнулся:
— Черт, Родион, давай я еще им и почитаю там что-нибудь из довоенных методик: о боевых караулах на заставе, о нормах рациона для собак. Ладно уж, — наконец, согласился он, — ты — комбат, ты — командир, твои приказы не обсуждают. Да и верно. Я тоже чую, что сейчас попрут эти с-суки. Знать бы только откуда. Ну, — подмигнул Лопатин, — тогда не поминай лихом, Родя, а в случае чего — жмись задницей к тому краю, к броне, или зови на помощь. А я сейчас как пойду, да как взбодрю там личный состав резерва, как вдарим мы потом по фашисту танками…
— Иди, — хлопнул его по побелевшей от соли спине Филиппов, — вдарит он. На каждую машину и осталось-то всего по три-четыре снаряда.
Лопатин взобрался не бруствер окопа и, пригибаясь к земле, засеменил вдоль кустов к ближайшей мазанке…
Комбат, тем временем, поднял лицо к прожаренному солнцем небу. «Сейчас бы в речку, — думалось ему, — с берега или нет, лучше с мостков. Стать спиной и, расставив руки в стороны, свалиться назад, плашмя. Чтобы перехватило дыхание, чтобы ледяная вода сошлась над тобой, а ты падаешь камнем вниз, где еще холоднее от донных родников, а потом, чувствуя, что не хватает воздуху, судорожно гребешь наверх. И вот как только выскочишь на поверхность, тут же, не в силах больше сдерживать рвущийся наружу крик непременно заорать, что есть мочи заорать…»
Опуская лицо и, возвращаясь в знойную действительность, Родион открыл глаза, снял с ремня фляжку и жадно напился. Не успел он вернуть незаменимый армейский сосуд на место, как по спине и бокам неприятно потекли струйки пота. «Чтоб тебе провалиться, — с досадой выругался Филиппов, — куда ж ты сразу растекаешься, вода-водичка»? И не пить нельзя, а попьешь, так будто облили…». Он обтянул набрякшую над ремнем от влаги форму и, пригибаясь, зашагал к ближнему орудию, но. Не дойдя что-то около двадцати шагов, остановился и вслушался.
Злой, протяжный свист наполнил окружающее пространство. «Мины-ы-ы!!!» — Закричали бойцы, и все, как один бросились на дно окопов. Филиппов тоже присел на корточки. Опершись спиной на высохший под солнцем словно кирпич земляной срез, он опустил голову и заткнул уши.