-- А как же, например, дети, сударыня?-- говорила старуха, вытирая глаза платком.-- Вы уйдете, я уйду, а дети останутся...
-- Я не могу, няня...
-- Все ведь прахом пойдет... Прислуга, и та как жалеет вас, потому, ежели вас не будет, так какой порядок в дому...
-- Это не мое дело. Зиночка большая, она меня заменит...
-- Да какой же еще разум у нашей-то Зиночки?.. Добрая она, точно, а где же ей управиться...
-- Ничего, другую гувернантку найдут, а я не могу.
-- Большой ответ Богу дадите, сударыня... Невступная у нас ни то что барыня-то, весь дом рукавом растрясет.
Все это знала m-lle Бюш, но она знала и то, что оставаться в доме ей нельзя, иначе приходится быть сообщницей Елизаветы Петровны. Долг -- прежде всего. Наконец она -- девушка и совсем не желает вмешиваться в грязную историю. Любовь к детям удерживала ее до сих пор, но больше не было сил, да и что она могла сделать? Днем раньше, днем позже, дети узнали бы горькую истину, и ея присутствие никого не спасет. Милочка, которую m-lle Бюш особенно любила, отнеслась к ея отезду совершенно равнодушно, а мальчики не скрывали своей детской радости: по крайней мере, целую неделю не будут заниматься, а там -- новая гувернантка или учитель. Оставалась одна Зиночка, которая упорно молчала, что немало удивляло m-lle Бюш. Обяснение с ней она дотянула до последняго момента и только накануне отезда, поздно вечером, пришла к ней в комнату.
-- Вы, вероятно, уже знаете, что нам приходится разстаться...-- начала гувернантка, сдерживая волнение.-- О причинах моего отезда я считаю неудобным говорить...
-- Я всё знаю...-- коротко и просто ответила Зиночка и посмотрела гувернантке прямо в глаза.
-- Все-таки нам не приходится об этом говорить... Я пришла сказать вам, что весь дом остается сейчас на вашей ответственности, а главным образом -- дети. Вы им должны заменить и мать, и гувернантку, и сестру -- все... Если встретится какое-нибудь затруднение, обращайтесь ко мне: я всегда буду готова помочь вам словом и делом. Пока я переезжаю на квартиру, а там не знаю, что будет.
Оне разстались с искренними слезами, хотя осталось что-то недоговоренное и скрытое. Эта выдержка Зиночки удавила m-lle Бюш.
Первая глаза дневника Зиночки начиналась так: "M-lle Бюш сегодня уехала. Я ее не обвиняю ни в чем, но знаю только одно, что на ея месте так не сделала бы. Странно, что на прощанье мне хотелось горячо расцеловать ее и вместе поплакать, но что-то такое необяснимое сделало меня холодной... Это показывает, что у меня довольно скрытный характер. Да и как быть откровенной, когда "порядочная девушка" должна делать вид, что ничего не понимает, не видит и не слышит. Кстати, как сегодня удивилась Милочка, когда я сделала ей серьезное замечание... Нужно показать мальчикам, что я большая и буду держать их строго. Бржозовский попробовал-было пошутить относительно m-lle Бюш, намекая на ея привязанность к отцу, но я его очень ловко осадила, так что он даже не нашелся сразу, что ответить, и только посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Одна мама ничего не хочет замечать... Я понимаю, почему m-lle Бюш с перваго раза возненавидела этого Бржозовскаго: у него совершенно фальшивые глаза, и я его тоже ненавижу".
Но Зиночка не могла даже в дневнике написать того, что ее сейчас мучило,-- она боялась даже думать на эту тему. Разве она не могла ошибиться, наконец ей просто что-нибудь послышалось... Ясно было одно, что последняя тень семейнаго счастья разлетелась дымом, и отец с матерью являлись чужими у себя дома. Зиночке казалось, что у них здесь, в этих комнатах, невидимый покойник или тот сказочный призрак, одно появление котораго заставляет все цепенеть. Спасеньем лично для нея явилось то бремя ежедневных мелких женских забот, которыя, как пыль, скрывают постепенно самое страшное горе. О, она теперь с радостью хваталась за каждое дело, только бы не было свободнаго времени. К вечеру она утомлялась до того, что едва могла добраться до своей постели,-- теперь она переселилась в комнату гувернантки и заняла ея место. Тяжелее всего на первое время было то, что приходилось притворяться перед детьми: именно казаться спокойной и довольной, чтобы они не заметили резкой перемены во всем строе жизни: папа уехал по делам, у мамы нервы -- это случалось и раньше.
-- Надо бы нам какую ни на есть мадаму в дом,-- повторяла несколько раз старая Ермиловна, не доверявшая Зиночке.-- Все-таки порядок в доме, а где же тебе одной управиться...
-- Ничего, няня... Может-быть, я как-нибудь и сама справлюсь.
-- Где уж тебе, Зинушка! Да и дело-то твое совсем молодое... Не разорваться же, в самом деле.