Однако то была эпоха молчания о любви, но также и эпоха эпического героизма, в центре которой возникает огромная романтическая фигура Ёсицунэ из дома Минамото, чья жизнь напоминает о легендах «Круглого стола», и который скрылся подобно рыцарю Пендрагону[74]
в поэтическом тумане, чтобы дать пищу воображению более поздних дней, когда его начали идентифицировать с Чингисханом в Монголии, чья потрясающая карьера началась через пятнадцать лет после исчезновения японского военачальника в Эдзо. Его также называли Ченджи-кей, а несколько генералов этого великого завоевателя империи Моголов носили имена, которые напоминают имена самураев Ёсицунэ. У нас также был Токиёре – регент сёгунов, который, как Гарун аль-Рашид, без сопровождения, словно простой монах, ездил по империи, чтобы узнать о состоянии дел в стране. Такие истории дали толчок развитию приключенческой литературы, которая, концентрируясь на героических характерах, была полна ригоризма в своей грубой простоте, что сильно отличало ее от элегантной изнеженности произведений предшествовавшей эпохи Фудзивара.Буддизм должен был упроститься для того, чтобы ответить на требование этой новой эпохи. Теперь идеал Дзёдо обращался к общественному сознанию через образы более серьезной кары. В первый раз были представлены картины чистилища и ужасы ада для того, чтобы держать в благоговейном страхе растущее население, которое при новом режиме стало более многочисленным, чем раньше. В то же самое время самураи, или воинское сословие, восприняли в качестве идеала учение школы Дзэн (доведенное до совершенства мыслителями Южного Китая во времена династии Сун) о том, что спасение следует искать в самообладании и в укреплении воли. И поэтому в искусстве того периода отсутствуют как идеализированное совершенство эпохи Нара, так и изысканная утонченность периода Фудзивара. Но зато оно характеризуется энергичным возвращением на линию, а также возмужалым и сильным очерчиванием границ возможного.
Скульптурные портреты – знаменательные произведения героического времени – сейчас претендуют на важнейшее место в этом виде искусства. Среди них можно упомянуть статуи монахов – представителей школы Кэгон в храме Кофуку-дзи в Нара и нескольких других. Даже будды и дэва принимают черты конкретного человека, как это можно заметить в статуе великого Нё из Нандаймон в Нара. Тонкой работы бронзовый Будда из Камакура не лишен проявления человеческой нежности, отсутствующей в более абстрактных бронзах времен Нара и Фудзивара.
Живопись сама по себе, помимо портретов, служила для иллюстрации героических легенд, главным образом в виде макимоно, или свитков, в которых изображения чередовались с написанным текстом. Для художников не существовало никаких слишком высоких или слишком низких тем для иллюстраций, так как формалистические каноны аристократических отличительных признаков были отброшены с энтузиазмом новорожденного индивидуального сознания; но больше всего им нравилось рисовать дух движения. Ничто не передает его лучше, чем очаровательные уличные сценки в макимоно, принадлежавших принцу Токугава Бандайнагону, или три сцены сражений из «Повести о Хэйдзи»[75]
, принадлежавших Императору, барону Ивасаки и Бостонскому музею. Их совершенно неправильно приписывали кисти Кэёна, художника, само существование которого вызывает вопросы.Великолепная череда изображений ужасов ада в макимоно Дзигоку-соси и Китано Тэндзин энги, – в которых воинственный дух того времени, кажется, получает удовольствие от чудовищных видов разрушения и беспредельного страха, – невольно наводят на мысль о совокупности образов Ада у Данте.
Период Асикага. 1400–1600 гг