Влюблён к несчастью — нет в любови счастья,Ненастней жизнь, чем бури и ненастья, —Чуть жив, лежу плашмя в недуге жутком,Терзаем горем, тягостной напастью,Боль в теле, в сердце боль от безучастья,Но до сих пор ещё здоров рассудком,И зная — смерть, безжалостный ревнитель,Кружит, грозит войти в мою обитель,И предвкушает время похорон,Её томит не опочивший житель,Ждёт в нетерпеньи жизни похититель,Когда избуду муку, покорён,И думая, что нет вернее вещи,Чем смерть, и близок час её зловещий, —Что до меня, то сам я не пойму,Терпя давно тоски унылой клещи,По смерти Дамы чуя скорбь всё резче —Зачем я тут, и годен я к чему,И, ведая тревогу зол случайных,Внезапных, умертвительных, печальных,Пока не полонён мой ум туманом,И голос жив, без судорог молчальных,В делах распоряжусь я поминальных,Как это должно добрым христианам.........................................................О, смерть, проклятое созданье!Сурова ты без оправданья,Похитив ту, в ком жизнь моя.Из лучших с лучшей расставанье!Но знай, пребудет воздаянье —И над тобой есть Судия.Уверен я, что никогдаТебе не делала вредаВ поступках, в мыслях, ни в наветеТа, что любого зла чужда,И незаслуженна беда,Так есть ли справедливость в свете?Я не по праву обездолен,Жить без наследства приневолен,Мне предназначенного честно,И вот — безрадостен и болен,И мне лишь смертный путь дозволен,И думать о душе уместно.Но думать как, с чего начать,Где для прощанья силы взять —Сознанье мутно, думы вялы,Когда б о смерти рассуждатьБез мысли — вот бы благодать,Тогда бы, верно, легче стало.(Пер. Я. Старцева)«Перечень вещей» продолжает бытовую традицию — десятки предметов, от одежды до книг и домашней утвари, представляющих собой небольшой справочник по средневековому быту, прилежно рифмованный на протяжении почти тысячи строк. Пьер де Отвиль, избранный королём поэтов, написал свою «трилогию» в сороковых годах XV века — и, казалось, сделав из завещания аллегорическую поэму с вставными гимнами и ораториями, с диалогами и перечнями, нанизав это произведение на нить популярного сюжета, украсив его риторическими экзерсисами, снабдив разные части произведения и горечью, и иронией, и красочными описаниями сцен повседневной жизни, он полностью исчерпал возможности жанра.