Пo мере того как Лесь описывал зайца, у Алёнки округлялись глаза. Казалось, ещё вот-вот – и они выпадут, и блестящие, словно росинки, затеряются в траве.
– Ну, па… Ну… – от возмущения Алёнка долго не могла подобрать слов. – Ты всё перепутал. Это кенгуру носят своих детишек… – Алёнка вдруг запнулась и пристально вгляделась в лицо Лесю. – Да ты опять шутишь! Шутишь? Ну хочешь, хочешь, я сейчас подойду и поглажу его? Хочешь? Подойду и поглажу.
Лесь растерянно огляделся и начал медленно сползать по стволу сосны вниз.
– Алёнка, не делай этого. Я не переживу. От страха. Вот, уже не пережил. Всё. Я умер.
С этими словами Лесь отцепился от ствола и вытянулся в воздухе, раскинув руки и состроив печальную мину на лице.
– Ага, люди не умирают. – Забыв про зайца, Алёнка подлетела к Лесю и бесцеремонно потянула его за ногу.
– Умирают, ещё как умирают… – проворчал «мёртвый» Лесь и для убедительности закрыл глаза.
– Aх, так! – нахмурилась Алёнка. – Значит, умирают?! Ему, бедненькому, наверное, просто спать захотелось. Вот он и разлёгся. Засоня!
– Кто это засоня?! – вскочил Лесь, но Алёнки уже не было.
Она стремительно уносилась вверх. Вспыхнув на солнце серебристой искоркой, она тут же растворилась в небесной синеве.
– Всё равно, всё равно, всё равно… – Лесь потерянно огляделся и, заметив задремавшего зайца, неожиданно зло швырнул в него шишкой. – Кыш, собака!..
Заяц взмыл в воздух и исчез, словно его и не было никогда.
Ещё какое-то время Лесь стоял неподвижно, прислушиваясь к чему-то, затем, встряхнувшись, медленно заскользил вверх.
Слившись с полем, растворился лес. На этой высоте, куда не залетали понапрасну птицы, ещё вовсю светило солнце, а горизонт был чист и ясен. И лишь неподалёку от Леся расположилась маленькая тучка-облачко.
Приблизившись к ней, Лесь проговорил, ни к кому не обращаясь:
– Если на всём таком большом-огромном небе всего одна маленькая тучка, то вот загадка-вопрос: где же мне искать непослушную дочь мою? А?
А из облака раздалось:
– у Винни-Пуха не было мамы, – заметил Лесь. – Поэтому, хоть он иногда и не вовремя возвращался домой, ему за это… Да. Ничего ему не было за это.
– Нам уже пора? Да? – вынырнула из облака Алёнка.
– Почти да.
И они, взявшись за руки, начали тихо скользить вниз…
– А я знаю, почему ты умер, – вдруг сказала Алёнка. – Ну там, в лесу.
– Почему? – после некоторой паузы спросил Лесь.
– Просто ты не хотел, чтоб я шагала по земле. Да?
– Да…
– А я знаю, почему ты не хотел, чтоб я…
– Почему? – прервал её Лесь.
– А потому… Трава живая, – задумчиво проговорила Алёнка. – И если на неё наступать… ей же больно будет.
– Будет, – согласился Лесь.
А там, внизу, у земли, солнце уже село. И дали стали синими, и в этой синеве нет-нет да и вспыхнет огонёк, и понять невозможно, то ли это звезда взошла в озере, то ли это костёр или окно дома. А вот если это костёр, так у него лежит кто-то и, может быть, не спит. Конечно, не спит. Лежит он, запрокинув голову, и смотрит в небо. А если не у этого костра, то вон у того обязательно греется какой-нибудь охотник или путешественник… Лежит он и смотрит в небо. В небо, по которому летят две маленькие серебристые звёздочки. Приятно ему слышать, как потрескивают сучья в костре, приятно думать, что земля вся насквозь живая и тёплая… А над самым лицом лежащего, на шершавом острие травинки, переливается росинка. И в ней отражается и небо, и костёр, и две серебристые звёздочки в небе мерцают. И этот человек, конечно, счастливый…
Две серебристые звёздочки скользнули за горизонт и исчезли, но Земля ведь круглая…
Лесь взял уснувшую Алёнку из кресла-каталки и осторожно переложил её в постель. Укрыл одеялом и, подойдя к окну, распахнул створки рамы.
Мама где-то задержалась на работе. Вдалеке простучали колёса поезда. В комнату, на свет лампы, летели ночные бабочки и разные мотыльки. И бились о стекло абажура.
Наступала ночь. В полях протяжно покрикивал перепел, замученный бессонницей. А может быть, просто потерял свою прекрасную перепелиху в густосплетении трав, и никак ему не сыскать её в такой кромешной темноте.
Лесь поднял голову – по небу летели две маленькие серебристые звёздочки. Они нарочно летели так медленно – для того, чтобы каждый, даже самый неповоротливый, успел бы загадать своё желание.
Хоть бы хоть кто, шишига и другие