Ах, как они непоследовательны, эти женщины. Особенно молодые и красивые. Став старыми и некрасивыми, они, впрочем, тоже не слишком научаются последовательности. Последовательность – функция аналитическая, а женский ум, даже если он отлично справляется с калькуляцией иных параметров бытия, – вовсе не аналитического склада штуковина. То наша Полина хотела любви, то возмущается, что её не хотят. И раздражает своим, видите ли, раздражением уже не только читателей, но даже автора! Да как она смеет?! Да она Примусу должна ноги мыть и воду пить. Вот как всё дальше повернуть? Пусть Примус выскочит из постели и, встав в позу и зловеще расхохотавшись, произнесёт монолог в пятистопном ильфо-петровском ямбе, мол,
Лёшка нежно обнял Полину, начал медленно целовать её в лицо – в глаза, в губы, в подбородок… Ниже, в шею, в надключичные ямки… Поздно – поезд с её желанием уже унёсся за сопки и там, по-видимому, сошёл с рельсов. Она уже не была раздражена, но просто молча, безучастно позволяла ему делать всё, что ему угодно. Нет, только секс – не любовь. Но и любовь без соития – не любовь, а… Господи, что же такое любовь без соития? Дружба? Возможна ли дружба между мужчиной и женщиной? Да. Если мужчина – импотент, а женщина – старая, страшная и толстая. Примус что? Импотент?! Нет, ни в коем разе. Напротив… Полина – молодая, красивая и стройная. Они лежат на одном диване. Под одним одеялом. Голые. Ну – она голая, а он – в футболке и трусах. И в этих самых трусах у него, в отличие от утра, этой их первой плотской ночью – тишь да гладь. Да у Кроткого после его измены и их скандала всю ночь стоял, как пограничный столб! Вообще не падал. Кончал – и не падал. Ещё кончал – и ещё не падал. А тут!.. У Примуса!! Вообще не встаёт!!! Да пошёл он на все четыре стороны!.. Полина была готова расплакаться. Или поскандалить. Хоть что-нибудь сделать, только бы не лежать тут, вот так, с мужчиной, который её любит, обнимает её, целует её, и у него – на неё! – не встаёт. Какое унижение!
В дверь кто-то поскрёбся.
– Ребята, вы дома?!
– Вот блядь! – шёпотом произнёс Примус, продолжая ласкать Полину. – Никакие записки им не указ. Не будем открывать.
– Мы дома! – крикнула Полина. – Сейчас открою!
Тонька – хороший повод. Когда причина не ясна.
Полина встала, надела Лёшкину рубашку – он как был, так и остался франтом и даже сейчас где-то раздобывал красивые удобные рубашки. Вот конкретно эта – льняная, цвета кофе с молоком – очень нравилась Полине. Отчего бы и не надеть?
– Тебе идёт! – раздалось с дивана. По голосу невозможно было определить, в каком он настроении-состоянии. Кажется, что обычный ироничный Примус. Несколько, быть может, равнодушный.
– Лёшка, ты мудак! – зло бросила Полина.
– Детка, не капризничай! – ровно… слишком ровно ответил он.
– Вы открываете или как?! – Тонька из-за двери.
Полина щёлкнула собачкой.
– Я не помешала?
– О, Несравненная, ты ведёшь себя в лучших традициях простого русского человека: сперва ломишься в дверь, на которой написано: «Не беспокоить!» – а после того, как дверь снесена под твоим неукротимым напором, ты елейно вопрошаешь: «Не помешала?!» Ну что ты! Be my guest! – насмешливо произнёс Примус, приподнявшись на локте и призывно откинувши одеяло.
– Всё твои шуточки! Вы что, ещё не закончили?
– Мы ещё и не начинали! – рявкнула Полина.
– Вот за что люблю тебя, Тонька, так это за врождённый такт на фоне полного отсутствия кривляний и излишних размышлений, присущих многим прекрасным юным девам. Такт у которых как раз отсутствует.
– Я не знаю, о чём ты говоришь, Лёш, но пятница же! Толик на вахте. Мне скучно! – проныла Тонька. – Я же знаю, что вы дома. Ну, я и…
– Ну, тогда тащи гитару. – Примус поднялся с дивана и надел джинсы.
– Я мигом! У меня есть бутылка отличного портвейна!