Поэтому я нанял экипаж и отправился на Рэтклиф-хайвей. Еще не рассвело, и было так тихо, что обычный шум Лондона скорее напоминал жалобное повизгивание. Я вошел в ту самую таверну, где клерк мистер Блэкберн поведал мне столько важного. По-настоящему я понял всю важность его сведений только в последние часы.
Я нашел трактирщика, который, как мне помнилось, был шурином Блэкберна. Он меня узнал, и, преодолев его естественную подозрительность, я сумел выведать, где найти его родственника. Он объяснил, что не в его правилах давать чей-либо адрес без разрешения, но он не видит большой беды в том, чтобы сообщить, где Блэкберн служит. Оказалось, что славный клерк временно трудоустроился у довольно известного пивовара, который нанял его, чтобы привести в порядок бухгалтерские книги. Трактирщик любезно сообщил мне, что мистер Блэкберн отдает работе все силы, поэтому его можно застать в конторе уже в семь утра.
Я позавтракал с добрым малым, утолив голод еще горячим хлебом, купленным у булочника по соседству, и тарелкой изюма и орехов, которые запил кружкой пива, а потом отправился на Нью-Куин-стрит, где нашел Блэкберна в маленькой конторе без окон, в окружении стопок бесчисленных учетных книг. Он выглядел довольным, как никогда.
— Вот как, мистер Уивер, — сказал он, привстал и поклонился с безопасного расстояния. — Видите, сэр, я как кошка, которая всегда приземляется на четыре лапы. Пусть компания пытается опорочить мое имя, но истина выйдет наружу, и добрые люди, которым я нынче служу, скажут правду.
— Он потрясающий клерк! — шутливо крикнул один из его сослуживцев.
— Наши книги никогда еще не были в таком порядке, — отозвался другой.
Я понял, что Блэкберн нашел место, где его умения и странности будут оценены по достоинству, и перестал терзаться из-за того, что он лишился работы.
— Рад слышать, что вы довольны.
— Чрезвычайно доволен, — подтвердил он. — Эти книги, сэр, сущее бедствие. Цифры будто разметало ураганом ошибок, но я все поправлю. Должен сказать, я счастлив, что трудности вызваны не чем иным, как ошибками и невежеством…
— Прискорбным невежеством, — добавил один из сослуживцев.
— А не злым умыслом, — договорил Блэкберн, понизив голос. — Здесь нет никакого надувательства, никаких тайных расходов и хитростей, скрывающих преступление.
— Кстати, о тайных расходах, — сказал я. — Помните, вы как-то говорили, что мой патрон велел вам замаскировать в учетных книгах растрату и вы отказались, а потом обнаружили, что сумма все равно потрачена?
— Отлично помню, — сказал он. — Но почему-то не помню, что рассказывал вам об этом.
Я решил не напоминать обстоятельства.
— Скажите, какая это была сумма?
Он задумался ненадолго.
— Полагаю, большего вреда, чем уже причинен, они нанести не могут.
И он сказал. И тогда мои догадки подтвердились, и я был убежден, что все понял. Оставалось проверить еще одну гипотезу, и тогда день покажет, обхитрил я своих врагов или они оказались еще умнее, чем я мог себе представить даже сейчас.
После этого я отправился в Спиталфилдс, где барабанил в дверь, пока ее наконец не отворила некая кроткая особа, то ли служанка, то ли дочь, то ли жена, я так и не понял. Я объяснил, что у меня очень срочное дело, которое не терпит отлагательства. Она объяснила, что люди, которые мне нужны, отдыхают, а я возразил, что то, с чем я пришел, стоит больше, чем сон. Наконец мой напор пересилил ее доводы, и она впустила меня. Я расположился в тускло освещенной неряшливой гостиной, без освежающих силы напитков, и пытался побороть сон.
Наконец Диваут Хейл появился в дверях. На нем был халат и колпак, и хотя тусклый свет во многом скрывал последствия золотухи, недовольства столь ранним пробуждением он скрыть не мог.
— Бог мой, Уивер, что могло принести тебя сюда в такой час? Если ты не привел короля, я даже слушать ни о чем не хочу.
— Короля нет, — сказал я, — но есть королевское богатство. Сядь, и я расскажу тебе ровно столько, сколько нужно, чтобы ты понял.
Он сел напротив, ссутулившись и дыша с явным трудом. Тем не менее вскоре от его сонливости не осталось и следа. Он с интересом выслушал мой рассказ о том, что до сих пор я держал в тайне. Я поведал ему, насколько Пеппер оказался умнее, чем они могли предположить, как он изобрел ткацкий станок, способный подорвать всю торговлю Ост-Индской компании, и как французские, британские и даже индийские агенты из кожи вон лезли, чтобы завладеть его чертежами, — и каждый в интересах своей державы.
— Мне сказали, — объяснил я, — что я должен отдать эти чертежи британской короне, так как в интересах страны, чтобы Ост-Индская компания оставалась сильной. Я считаю себя патриотом, Хейл, но главное, что я люблю в нашей стране, — это народ, устои, свободы и возможности, а не торговые компании. Я горд тем, что помог разрушить планы французов, но все же опасаюсь, что бразды правления королевством будут переданы людям, которых интересуют только деньги и прибыль.
— Так что ты собираешься делать с этими чертежами? — спросил Хейл.