Он нашел себе приют на ночном сеансе в обветшалом кинотеатре со жвачкой и впитавшейся колой на замызганном синем ковролине. Он был единственным посетителем. Вопреки вероятности, кинотеатр выжил с его юности по сей день. Фильм был жуткий, что-то вроде научной фантастики, где лакуны в сюжетной линии смахивали чуть ли не на вмешательство инопланетян, ниспосланное из высших измерений. Но покой, прохлада заведения успокоили его издерганные нервы. Пока не настало время снова встать и проложить вихляющий путь к следующему бару, следуя по тропе эпического хождения по кабакам, выведшей его на променад вдоль набережной. Не Чейни ли там стучал в дверь, спрашивая, в порядке ли он?
Он опрокинул в себя три стопки виски в заведении, издержавшемся настолько, что у него даже не было вывески. Хлебнул какой-то местной самогонки на вечеринке, на которую набрел недалеко от причала, где уже века назад смотрел за реку. Твердя себе снова и снова, что гипноз — пустяк, ерунда и ровным счетом ничего не значит. Ничегошеньки. Тоже мне, большое дело. Крохотное. Думал позвонить матери. Не мог. Хотел позвонить отцу. Невозможно.
Пришел в очередной бар уже пьяным, обнаружил себя в окружении призраков. Уже той ночью углядел намеки на них — изгиб губы, пробудивший воспоминание, взмах ресниц, то, как кто-то навис над столиком. Эти туфли. Это платье. Но когда встречаешься с настоящим призраком — Сущностью Всецелой — этот шок… отнимает дыхание. Нет, не уносит его прочь — твое дыхание никуда не
Пытаясь удрать от остаточных явлений этого, очередной пункт картушки компаса его приключений — крайне ужравшись и едва держась на ногах, он взгромоздился на табурет в байкерском баре, угнездившись рядом с заместительницей директора. И в два часа ночи во всем заведении царили ор и балаган. Оно разило мочой — насыщенно, словно кошки метили территорию. Контроль одарил ее слезящимся огарком улыбки вкупе с выразительным кивком. Она одарила его ничего не выражающим нейтральным взглядом.
— Папка пуста. На нее ничего нет. — На кого? О ком он толкует? — Если бы вы могли низвергнуть меня в свое собственное специальное пекло, это бы все равно действовало и там — на всю жизнь, ведь правда?
На полпути через этот монолог он вдруг сообразил, что она вообще-то не может быть Грейс и, может статься, слова вообще не выходят из его уст.
Она подорвала его волю непредвзятостью своего немигающего взора.
— Вы не должны так смотреть, — добавил он. Должно быть, на сей раз вслух.
— Как? — отозвалась она, чуть повернув лицо в сторону. — Как на мужика, просравшего мозги и ввалившегося в мой бар? Иди в пекло.
Он вздыбился на табурете от такого предложения, пытаясь собрать мысли, как фигуры на шахматной доске.
Тяжесть, навалившаяся на грудь, во тьме и на свету. Он-то думал, что умнее. Думал, она увязла в устаревшем образе мышления. Но, как оказалось, новый образ мышления тоже не помогает. Пора снова выпить — где-нибудь еще. Вроде как забыться. А потом перегруппироваться.
Удаляясь с мутной улыбочкой, Контроль встретил ее взгляд, полный сомнения. Он делает успехи. Она отступила от него, отстраненная дуновением ветра из распахнувшейся двери бара и осуждающим взором уличных фонарей.
Контроль потер лицо, с неудовольствием ощутив щетину. Попытался прогнать туман из сознания, горечь с языка, боль из суставов. Он был убежден, что в какой-то момент Голос сказал ему: «Нет ли у вас в уголке глаза чего-то такого, что вы не можете вытащить? Я могу помочь вам извлечь это». Куда уж проще, если ты сам же туда это и сунул.
Женщина в мундире, наверное, наркоманка и наверняка бездомная. Любителей используют для внешнего наблюдения, когда объект «из семьи», когда хочешь воспользоваться естественным ландшафтом — естественным терруаром — с максимальной выгодой или когда твоя фракция в полном прогаре или некомпетентна. Ему пришло в голову, что она не замечает его как раз потому, что ей заплатили за то, чтобы она делала вид, что не замечает его.