Читаем Контора Кука полностью

Ответ он получил уже на перроне, когда, глядя в тёмное жерло тоннеля, думал о слове «tube» — ну да, как паста из тюбика… у него же последние дни был какой-то странный тюбик с «травяным колгейтом»: прежде чем оттуда появлялась бело-зелёная паста, там образовывался и рос — потому что Ширин давил на тюбик — довольно большой как бы мыльный пузырь… Так что когда это было первый раз, он даже усомнился, не перепутал ли он тюбики, но нет: в руке у него был «колгейт»… и это потом повторялось, непонятно почему, и вот, вспомнив, он подумал… нет, он не ждал, что вокруг жерла тоннеля образуется огромный мыльный пузырь, — он подумал, что он уже внутри этого пузыря — с того самого момента, как он увидел крюк на спине человека в свитере, сидевшего с древним немецким текстом, как бы нырнувшего наоборот в том же самом месте, плывшего из глубины навстречу… хотя кто сказал, что он, Ширин, движется из прошлого в будущее, а не так же, как Паша или человек с манускриптом… «Или ещё могло быть, — он думал, — что, сняв с „двойника“ крюк, я этим как бы порвал мыльный пузырь — который образовался и только-только стал расти в тот момент, вбирая в себя явь…»

Хорошо это или плохо — быть в пузыре, если ты в Лондоне?

«Кто знает, — думал Ширин, — кто знает…»

Первое, что он увидел в Лондоне, или, точнее, под Лондоном, когда он пересел с монорельсового, нёсшегося из аэропорта сквозь какую-то совсем родную — русскую, во всяком случае, после немецкой так казалось… зелень: мимо проносились милые покосившиеся калитки, высокие бурьяны… Ширину и вправду казалось, что он в России… но вроде бы это была Англия, старая сука, так написано было в билете, который он купил в тот же день, когда они пили виски из дьюти-фри с Семёновым и Паша наотрез отказался лететь вместо него, и Ширин тогда спустился вниз, в молл, чтобы сделать покупки, и вдруг увидел там вывеску, которую он иногда замечал в других местах с момента своего переселения из Москвы в Мюнхен много раз, но почему-то никогда не покупал там билеты: «Thomas Cook. Reiseb"uro».

Покупал во всяких там ABC, в русских бюро, названия которых сразу забывал, а вот в этом, исконном, название которого он помнил с детства, почему-то ни разу… И пьяный Лев решил сразу же восполнить этот пробел, подумав, что это правильно, лететь в Лондон по билету, на котором стоит «контора Кука»… «Есть за границей контора Кука, если вас одолеет скука…»

И вспомнил об этом, уже только когда увидел зелень Англии в окне, показавшуюся до боли знакомой, — «…кататься на тройке над Волгой рекой…».

И только пересев с этого поезда в электричку «тьюба», он осознал, что он всё-таки в Англии, — очутившись при этом на первой от сотворения мира станции метро; вот её тёмные кирпичи — было первое, что подтвердило ему окончательно: он в Лондоне — после несколько удивившей его — приятно — природы, что промелькнула перед этим в окне «монорельса»…

Вспоминались ему, ещё в самолёте, рассказы одного знакомого высокомерного немца: «…незачем туда ехать, это руины, вся Англия теперь — это просто руины…» — которые не подтверждались Лилей: она видела Англию… скажем так, несколько иначе, и Ширин этому немцу не совсем верил…

В момент, когда из тоннеля вынырнул поезд, Ширин получил ответ от Лисовского, так что электричку он пропустил, — могло ведь оказаться, что двигаться ему надо в прямо противоположном направлении…

«Лев, я глянул в Сети. Лучшее, что сегодня можно услышать, — это „Жидок Лямшин“, ну то есть „JD-ok Ljamshin“. Они выступают в „Homely Hole“. Туда можно довольно легко добраться, если доехать до…»

Ширин, не дочитав, написал: «Ну спасибо. Я как раз вспоминал Одессу в связи с завидным остроумием жителей вашего города, но всему же есть предел. Я хочу послушать настоящую музыку. Если и было у меня когда-то желание здесь оказаться, то ещё в советские времена, когда я был серьёзным меломаном, и для меня где-то здесь тогда проходила ось, на которую насажен был весь земной винил… И вот теперь, когда я добрался наконец до „музыкального центра“, во всяком случае, того, прошлого мира… и хочу послушать что-то стоящее, ты меня посылаешь слушать „Собачий вальс“ вперемешку с „Лунной сонатой“, или „Марсельезой“, или что там… я могу себе представить, что может исполнять группа с таким названием… в баре с таким названием. Звучит как дурная шутка. Ты издеваешься, Пётр. Нечестно с твоей стороны».

Перейти на страницу:

Похожие книги

Афганец. Лучшие романы о воинах-интернационалистах
Афганец. Лучшие романы о воинах-интернационалистах

Кто такие «афганцы»? Пушечное мясо, офицеры и солдаты, брошенные из застоявшегося полусонного мира в мясорубку войны. Они выполняют некий загадочный «интернациональный долг», они идут под пули, пытаются выжить, проклинают свою работу, но снова и снова неудержимо рвутся в бой. Они безоглядно идут туда, где рыжими волнами застыла раскаленная пыль, где змеиным клубком сплетаются следы танковых траков, где в клочья рвется и горит металл, где окровавленными бинтами, словно цветущими маками, можно устлать поле и все человеческие достоинства и пороки разложены, как по полочкам… В этой книге нет вымысла, здесь ярко и жестоко запечатлена вся правда об Афганской войне — этой горькой странице нашей истории. Каждая строка повествования выстрадана, все действующие лица реальны. Кому-то из них суждено было погибнуть, а кому-то вернуться…

Андрей Михайлович Дышев

Проза / Проза о войне / Боевики / Военная проза / Детективы
Достоевский
Достоевский

"Достоевский таков, какова Россия, со всей ее тьмой и светом. И он - самый большой вклад России в духовную жизнь всего мира". Это слова Н.Бердяева, но с ними согласны и другие исследователи творчества великого писателя, открывшего в душе человека такие бездны добра и зла, каких не могла представить себе вся предшествующая мировая литература. В великих произведениях Достоевского в полной мере отражается его судьба - таинственная смерть отца, годы бедности и духовных исканий, каторга и солдатчина за участие в революционном кружке, трудное восхождение к славе, сделавшей его - как при жизни, так и посмертно - объектом, как восторженных похвал, так и ожесточенных нападок. Подробности жизни писателя, вплоть до самых неизвестных и "неудобных", в полной мере отражены в его новой биографии, принадлежащей перу Людмилы Сараскиной - известного историка литературы, автора пятнадцати книг, посвященных Достоевскому и его современникам.

Альфред Адлер , Леонид Петрович Гроссман , Людмила Ивановна Сараскина , Юлий Исаевич Айхенвальд , Юрий Иванович Селезнёв , Юрий Михайлович Агеев

Биографии и Мемуары / Критика / Литературоведение / Психология и психотерапия / Проза / Документальное