– Маца, стане плача, хреняча, Иерусалим Шмусалим, Тора Хренёра? – говорит Натан.
– Да ИМЕЛ я все это, – говорит он.
– Но я жизнь трачу на то, чтобы такие вот сопляки, как ты, могли болтать об этом, – говорит он.
– Потому что Израиль это не ритуальный подсвечник, который вы можете в задницу себе засунуть, хасиды гребанные, – говорит он.
– Страна это люди, – говорит он.
– Моя жена, например, – говорит он.
– И вот за то, чтобы она носила мини-юбки на этой своей пышной еврейской сраке, – говорит Натан.
– Ната… – говорит Иеремия.
– И чтобы она свободно могла купить противозачаточные таблетки и не залететь от очередного своего любовника, пока я в командировке, – говорит Натан.
– На… – говорит Иеремия.
– Я и буду биться с мировым исламизмом на совесть, – говорит Натан.
– Всегда готов! – пародирует он пионерский жест.
– Натан, я не… – говорит Иеремия.
– А еще я человек, которому стукнуло недавно 50, – говорит Натан, который явно разошелся.
– И я знаю, что почем, – говорит он.
– Не тебе, мать твою, сопляк, – говорит он.
– Учить меня патриотизму! – говорит он.
– А теперь сворачивай, – говорит он.
– У нас тут еще одно небольшое дело, – говорит он.
– Какое? – говорит Иеремия.
Натан шумно выдыхает и обреченно говорит:
– Евреи… – говорит он.
– Чертова привычка отвечать вопросом на вопрос, – говорит он.
– А что здесь тако… – неосторожно спрашивает Иеремия, который уже в концу фразы понимает, насколько был неосторожен, поэтому затыкается.
Натан поворачивается к Иеремии и молча показывает, куда сворачивать. Крупным планом показаны глаза Натана. Мы, за всеми этими разговорами – да и Иеремия тоже – как-то забыли, что это профессиональный убийца. Не такой шумный и крутой, как спецназовец Иеремия, и потому намного более страшный и опасный.
Сейчас, глядя в глаза Натана, мы вспоминаем об этом
Иеремия глядит на него и молча сворачивает в направлении, куда показывает. Показано село – золотые маковки церквушки блестят на солнце, у колодца играют трое ребятишек и гуси, мычат коровы, людей не видно, что понятно: люди в селах днем работают в поле и в саду. Машина, снижая ход, подкатывает к колодцу. Натан высовывается из окна, и говорит на неплохом румынском (крупно – пораженное лицо Иеремии, для которого эта особенность коллеги явно в новинку). Дети ведут себя, как обычные деревенские дети: становятся плотной стайкой чуть поодаль, глядят, не отрываясь, в лица чужаков и не говорят ни слова.
– Добрый день, мальчики, – говорит Натан.
–… – молчат мальчики.
– Здесь ли живет Параскева Бутлагару, – говорит он по слогам, зачитывая имя с бумажки.
–… – молчат мальчики.
– Параскева Бутлагару, – говорит он.
–…. – молчат мальчики.
– Бутлагару Параскева, – неуверенно (а вдруг спутал имя и фамилию) говорит Натан.
–… – молчат мальчики.
– Натан? – говорит неуверенно Иеремия.
–… – отмахивается Натан.
– Ребята, где живет Параскева? – говорит он.
– Где живет Бутлагару? – говорит он.
–… – молчат ребята.
– Дикари, крестьяне, – говорит Иеремия.
Натан глубоко вдыхает. Поднимает голову. Показан планирующий хищник
Оно растет, растет… расползается… (фоном мы слышим какой-то шум).
Затемнение, которое проясняется. Мы видим салон автомобиля, Иеремия за рулем, вид у него совершенно ошарашенный. Рядом – Натан, держит на руках также совершенно ошарашенного малыша лет семи. На голове мальчика – кушма
– Дальше? – говорит он.
– Направо, – говорит малыш.
– Теперь? – говорит Натан.
– За деревом второй дом слева, – говорит малыш.
– Кто дома? – говорит Натан.
– Бабка Параскева и Наталица, – говорит малыш.
– А больше никого, – говорит он.
– Наталица это кто? – спрашивает Натан.
– Это девочка, – говорит малыш.
– Понятно, что не мальчик, – говорит Натан.
– Большая? – говорит он.
– Маленькая, как я, – говорит малыш.