Джирики повернулся к нему, и его суровые черты показались Моргану еще более чуждыми в свете умирающего дня. Просветы в деревьях позволяли путникам видеть алые отблески заката на небе, но, к полному смятению Моргана, запад вновь оказался в противоположной стороне по сравнению с той, что он ожидал. Ему вдруг пришло в голову, что он оказался невероятно далеко от всего, что знает, и ему вдруг захотелось поскорее оказаться дома.
– В таком случае, принц Морган, ваши дедушка и бабушка не только должны будут принимать собственные решения, – спокойно ответил Джирики, – но и приводить их в исполнение. Зида’я ничего не могут предпринять, потому что среди них нет согласия. – Он повернулся к Эолейру: – Граф Эолейр, скоро мы расстанемся, и я должен вам кое-что сказать, пока у меня есть возможность.
– Я слушаю.
– Моя сестра и я послали к вам Танахайю вопреки желаниям Кендрайа’аро, и он бы это запретил, если бы смог. То, что с ней случилось, ужасно, но сейчас меня тревожит более серьезная проблема. Как мы уже говорили, Танахайа взяла с собой одного из наших Свидетелей, как и пропавший Сиянди. Теперь исчезли оба зеркала. Но зачем эркинландским разбойникам воровать незначительные безделушки? Значит, им известно, насколько они важны.
– И насколько, Джирики? – спросил граф. – Я знаю, что с их помощью вы разговариваете друг с другом. У вас есть еще такие зеркала? И можно ли их использовать в качестве оружия?
– Боюсь, что в этом месте наши языки различаются. – Тени легли на лес, и в своем простом темном одеянии Джирики казался лишь плавающей бледной половинкой лица. – Может ли Свидетель быть оружием? Нет, в прямом смысле слова. Но они очень могущественны и, как и бесценное ведьмино дерево, исчезают из нашего мира. Мы используем их для того, чтобы узнавать мысли друг друга, когда находимся на значительном расстоянии, что в некотором смысле помогает побеждать время. Но в руках тех, кто будет обращаться с ними без должной осторожности, они могут стать порталами в неизвестные и очень опасные места. Дед этого ребенка однажды вполне невинно заглянул в мое зеркало и оказался лицом к лицу с самой королевой норнов.
– Но зачем кому-то воровать такую вещь, Джирики? – спросил граф. – Как вы сами сказали, откуда простым разбойникам знать, что это такое?
– Я надеялся, что у вас могут появиться какие-то идеи. Быть может, среди смертных ходят слухи, что вещи ситхи можно хорошо продать, и у нападавших были самые обычные причины, чтобы их забрать. Но я все больше и больше боюсь, что те, кто напал на Сиянди и Танахайю, и даже те, кто атаковал нашу мать и дядю, на самом деле
Морган видел, что они вернулись в ту часть леса, где он дунул в рог и вызвал ситхи, и было это примерно в такое же время, когда солнце опускалось за невидимый горизонт, а голубое небо быстро темнело между кронами деревьев.
– Значит, мы не в силах убедить ваш народ нам помочь? – спросил граф. – И, что еще того важнее, помочь вашим старым друзьям, Саймону и Мириамель?
Джирики помрачнел:
– Моя сестра прямо сейчас поет против ветра, пытаясь убедить Кендрайа’аро, что ваши тревоги нельзя отбросить из-за того, что он не любит смертных. А теперь, когда я услышал вашу историю о необычном риммере, путешествующем с норнами, и о странном послании, которое он вам отправил, я все больше убеждаюсь, что Адиту и я правы. Но если дядя и остальные наши соплеменники не изменят своего отношения, мы ничего не сможем сделать. Передайте нашим друзьям в Хейхолте, что мне очень жаль, граф Эолейр.
Морган подумал, что плохо быть отвергнутым, но когда на тебя не обращают внимания – это уже слишком, – такое он перенести не мог. Он почувствовал себя как ребенок, который стоит рядом со столом и ждет, когда взрослые закончат разговоры.
– Чьего ребенка носит ваша сестра, Джирики? – неожиданно спросил он.
– Принц Морган! – вмешался граф. – Проявите, пожалуйста, вежливость.
– Только не делай вид, что ты не задавался этим вопросом, Эолейр. Не нужно меня винить за то, что я набрался смелости и спросил.
– Но это не… – Эолейр смолк, услышав странные звуки, которые издавал Джирики.
Морган не сразу понял, что ситхи смеется, и это вызвало у него еще большее раздражение.