— Я... я сейчас выскочу вас встретить.
— Да не надо, Леонид Дмитриевич, — засмеялась она совсем уже откровенно, — кнопку седьмого этажа я на лифте и сама в состоянии нажать.
Он распахнул дверь и стоял на лестничной площадке до тех пор, пока кабина лифта не остановилась. Женя в белой шубке и теплой лыжной шапочке, со свертком в руках, веселая и раскрасневшаяся, шагнула к нему.
— Подержите мои покупки, Леонид Дмитриевич, и укажите, где раздеться. Впрочем, я уже вижу вешалку.
Она вошла в комнату, потирая порозовевшие ладони. Маленькими веселыми искорками сверкали на бровях тающие снежинки.
— Как у вас все здесь интересно! — нараспев сказала Женя, оглядываясь по сторонам. Еще не было случая, чтобы человек, впервые переступивший порог этой комнаты, безразлично отнесся к Лёниному фотоискусству. Фотоснимки, развешанные в продуманной асимметричности, сразу привлекали внимание, и Женя, как первоклассница, захлопала в ладоши.
— Боже мой, до чего же прелестны эти тигрята! Где вы их так удачно подкараулили?
— У нас на Амуре, — словоохотливо пояснял Рогов, — специально с тигроловами пять дней ходил по тайге. Самку они изловили, а этих, в то время еще совершенно безобидных, сирот мы позировать заставили немного.
Женя долго рассматривала африканские пейзажи, борьбу путешественников с грозной анакондой и тут же рядом фотоснимок широколицего курносого парня в тулупе на фоне бесконечных ледяных просторов.
— Повар полярников Леня Луков. Мой тезка, — представил Рогов, — прощу любить и жаловать. Вы и вообразить не можете, каким запасом юмора обладает этот человек. Зимовщики утверждали, что он один в состояние заменить эстрадную программу. Кулинар первого класса. Работал, работал в московском «Гранд-отеле» и — добровольно на полюс. Мы так и называли там нашу столовку — «Гранд-отель». А вот эта белая медведица довольно свирепого нрава, — показал Рогов на соседний снимок, на котором зверь, поднявшись на задние лапы, шел на объектив. — Неприятное было свиданьице... радист ее наш подстрелил.
— А вот этого зверя кто подстрелил? — вдруг засмеялась Женя, и Леня поднял голову. С большого цветного фотопортрета смотрела на них белокурая молодая женщина, словно удивляясь, что эти двое могут здесь делать в ее отсутствие. Что-то холодное, подчеркнуто правильное было в ее красоте, будто сошла она с фарфоровой чашки дорогого сервиза.
— Это Нина... моя жена, — ответил Рогов тихо, и Женя перестала смеяться. Он помолчал и поправился: — Бывшая жена.
— Бывшая, — повторила за ним непосредственная Женя, — такая красивая, и уже бывшая.
Рогов пожал плечами.
— Ей не очень-то нравилось, что я такой бездомный бродяга. Да и поклонников было слишком много. Один из них оказался удачливым. — Он подумал и невесело прибавил: — Вероятно, мне надо было отказаться от профессии журналиста. Глядишь, и сберег бы красивую жену.
Женя не улыбнулась.
— А вот это что? — спросила она, подходя к столу и явно желая переменить тему разговора.
— Зуб акулы.
— Что вы говорите! — воскликнула Светлова. — Самой настоящей?
— Самой настоящей. Той, что довольно искусно хватает на пляжах непослушных, далеко заплывающих купальщиц. У меня таких зубов три. Хотите, один подарю?
— И всегда будете вспоминать, какая была у вас в гостях попрошайка?
— Что вы!
Рогов рад был сейчас перевернуть всю квартиру, лишь бы вызвать у Жени еще две-три улыбки. И вскоре, как Женя ни противилась, пришлось ей принять и другие трофеи: расческу из настоящей слоновой кости, нож для разрезания книг, ручка которого была обтянута крокодиловой кожей.
— Нет-нет, пора прекратить это ограбление, — засмеялась Женя, когда Рогов попытался отдать ей японскую зажигалку. Потом она села за рабочий стол и, скользнув взглядом по разбросанным вокруг пишущей машинки листкам, улыбнулась.
— Леонид Дмитриевич, «Белое безмолвие» это уже не ново. У Джека Лондона читала. Или вы забыли про Джека Лондона?
— Нет, Женя. Его я и имел в виду, решив так назвать свой очерк.
— Почему?
— Да потому, что мой очерк — это полемика с ним. Вы помните, Женя, в чем Джек Лондон видел свое белое безмолвие?
Рогов сел напротив своей гостьи на широкий диван и с увлечением продолжал развивать свою мысль. Светлова смотрела на смуглое его лицо, и полный искреннего вдохновения, несколько сумбурный Леня казался ей очень добрым и, в сущности, довольно несчастливым парнем. Еще раз искоса поглядев на портрет, она подумала, что эта красивая женщина едва ли когда его любила. Голос Рогова до Жениного слуха доносился будто издалека: