Между тем любви Щепкиных предстояло выдержать немалые испытания, и среди них для многих сокрушительные: домашнюю неустроенность, постоянные денежные нехватки. Долгие годы жалованье молодого актера Щепкина было так скудно, что, по воспоминаниям, о нем не стоило даже говорить.
Театральные труппы, где он играл, кочевали в поисках хороших сборов с места на место, а актерские семьи следовали за ними. Едва успевала Елена Дмитриевна обустроить какой-нибудь холодный угол на время гастролей, как подходило время снова собирать корзины, сниматься с места и ехать дальше. Полтава, Харьков, Тула, Курск, Ромны, Кременчуг и целая вереница Бог знает каких, не помеченных на картах селений, местечек — жизненный путь актера Щепкина, многотрудный и тернистый путь, полностью разделила его верная подруга.
...Иногда денег не хватало даже на переезд и первое обзаведение. Тогда Щепкин уезжал с труппой и, заработав, что-то присылал жене. Она снова упаковывала вещи, собирала ребятишек, которых исправно рожала мужу, и ехала на новое место.
Чудесный дар Щепкина не спасал убогие, наспех поставленные спектакли, и сборов почти не было. Однажды на одной из ярмарок, где играла труппа, дела пошли вовсе неважно. Щепкин жил у приютившего его купца-театрала Заикина. Раз тот заметил, что Михаил Семенович уронил письмо. Любопытный купец, думая, что это любовная записка, тайком прочел его. А письмо было от Елены Дмитриевны. Жаловалась она, что сидит без копейки, ума не приложит, как быть и что делать.
Заикин немедленно пошел по знакомым и всюду, показывая письмо, просил помочь актерскому семейству. Быстро собрал рублей сто и, вручая их Щепкину, выговаривал ему за скрытность и недоверие к зрителям, которые, хоть их и мало, ценят его талант. «Не ходить же мне, в самом деле, просить милостыню...», — смущенно отвечал актер.
Всеми силами старался Щепкин вырваться из крепостной зависимости. Подмогой ему был великий талант и всероссийская слава, которая делала его рабское положение в глазах общества недопустимым. В судьбе Щепкина приняли участие многие замечательные люди: известный гуманист того времени князь Н.Г.Репнин, декабристы М.И.Муравьев-Апостол, С.Г.Волконский, писатель И.П.Котляревский и другие. Только в 1821 году Щепкин, его жена и дочери стали свободными. Сыновья же еще оставались крепостными.
На тропининском портрете Елене Дмитриевне тридцать семь лет. Позади четырнадцать лет жизни с великим актером, одним из самых замечательных людей той эпохи. В письмах к жене Щепкин пользовался особым «любовным шифром»: подписывался не «Миша», а «Маша». К ней же обращался: «Друг мой Алеша...» За этой словесной игрой чувствуется радостная покорность, с которой несравненный, единственный, обласканный российской публикой Щепкин уступал своей Елене Дмитриевне бразды правления в их семейном дуэте. Он был укрыт ею от житейских бурь в надежном убежище, возведенном ее терпением, умом, добротой и женской мудростью.
Лишь в 1823 году, после более чем десятилетних странствий, семейство Щепкиных осело в Москве. Михаил Семенович блистательно здесь дебютировал и скоро занял место ведущего актера. Слава его, великолепного мастера сцены, из года в год поднималась все выше и выше. Стало ясно: имя Щепкина навсегда останется в плеяде светочей русской культуры. Что же Елена Дмитриевна, верная «Алеша»?
История предпочитает не замечать, что ее герои осаду священного Олимпа начинают с колыбели, пеленок, материнских рук и их судьба в немалой степени зависит от той, что в счастливый или недобрый час встретилась на жизненном пути.
Справедливости ради надо сказать, что и среди жен есть свои таланты, свои непревзойденные образцы. И Елена Дмитриевна по праву достойна лаврового венка, но не как муза науки или искусства, а как доброе божество домашнего очага. Это талант, ни с чем не сравнимый.
Как часто женщины не облегчают, а донельзя усложняют, а порой приводят к безвременному роковому концу жизнь гениев. Они вовсе не злодейки. И можно ли их укорять в отсутствии редчайшей, но необходимой для жизни с гением способности — самозабвения?
* * *
Карьера Щепкина-актера складывалась небезмятежно, что вполне понятно — его манера игры сближала театр и реальность. Это было слишком необычно, чтобы нравиться консервативной публике. «Я помню, — писал Михаил Семенович, — считалось невозможным говорить на сцене просто и непринужденно, как говорят в жизни. Это считалось неприличным для сцены...»
Кроме того, его мучил «мелкий» репертуар, о чем приходилось спорить, недружелюбие и зависть некоторых коллег, с чем приходилось смиряться. Играл он почти каждый день роли, далеко не всегда для него интересные.
Но вся тревога и неудовлетворенность утихали, когда Михаил Семенович возвращался в благодать своего дома, где всем правила его «Алеша».
А это «все» к 1831 году состояло из двадцати четырех человек — целая коммуна, в которой всем хватало теплоты и внимания. Откуда же взялось такое большое семейство?