— Оставьте ей пару шрамов, но не портите имущество. — Сет перестал обращать внимание на битву, пытаясь собрать ржавый порошок с земли.
Хиоша одним ударом насадила двух охранников на шип, они умерли, корчась в муках. В другой чешуйчатый бок впилось ещё больше стрел. Силы её редели. Она должна была взлететь с самого начала, но ненависть задавила ее полет.
Стражники отошли от замедлившегося дракона. Она попыталась доползти до клетки с двумя щиторубами, ударом ослабевшей лапы она хотела разрубить клетку, это был последний шанс, когти со звоном отскочили от металла. Из клетки на неё глядели щиторубы, богомолоподобные создания смотрели на неё бесчувственными холодными фасеточными глазами. Из ее глаз ручьем лились слёзы. Её тело упало. Разум засыпал. Душа желала дальше биться, но по вине горячей души она пала. Хиоша с трудом повернула голову на звук шагов, к ней прихрамывая и держась за рану, подошел зверолюд. Он упал на колени перед ней. Его тяжелая рука легла на её лицо, слезы омывали его сожженные пальцы.
— Ты поддалась ярости.
Их окружили стражники с натянутыми луками, Сет величаво подошел к предателю и монстру. Цилиндры в его волосах всё так же звенели, на лице была все та же насмешливая улыбка. Казалось, от того фанатика бросившегося в костер, не осталось и следа.
— Ты поддался глупости. Чем я заслужил предательства? Разве не я выкупил тебя из рук бессердечных рабовладельцев, разве не я дал тебе возможность развивать свои таланты? И чем ты мне отплатил… — Он схватил его за рога, заставляя смотреть себе в лицо. — Я глупо посчитал твое пламя священным, ты был единственным кому я доверял, нож в спину от тебя — самый неожиданный нож который мне вонзали.
— Ты не отличаешься от них… — Зверолюд закашлялся кровью, Сет брезгливо отпрянул от него, он достал из кармана платок, вытирая им лицо, продолжил.
— Бесполезно. Ткха-вердзи слишком сильно слушают эмоции. Ты слишком привязался к этому чудовищу.
— Я тоже чудовище.
— Но единственное чудовище здесь — это ты. — С трудом прошипела Хиоша, от всего тела ей продолжал слушаться лишь язык.
Стражники перевели луки на проснувшегося ящера.
Сет улыбнулся, улыбались и его серые глаза.
— Тогда я высший хищник, неплохо, для человека. — Он засмеялся во всё горло. И резко наступил на лицо Хиоши.
— Время драконов и прошлых тварей прошло, время зверолюдов никогда не начиналось и не начнется, время Человека наступило и не закончится. В будущем, рабы нелюди будут и у рабов людей. — Он ногой убрал лапу огненного мага.
— Ты выбрал неправильную сторону, этой твари неизвестна логика или забота о себе и близких, она хотела выбраться из клетки не для того чтобы расправить крылья, а чтобы вонзить клыки в мою шею.
Хиоша не могла надрывно заплакать, но ей это сильно хотелось. Она ненавидела себя за то, что Лорд Арены был прав. Все ночи она грезила о его смерти, а не освежающем воздухе, дующем ей в лицо во время полета.
— Она все ещё… моя дочь. — Зверолюд с трудом повернул шею, его козлиное лицо улыбнулось самой человечной улыбкой, которую видела Хиоша.
—
— Прости меня.
Хиоша не противилась колыбельной услышанной ей в младенчестве, сон утянул ее в глубины беспроглядной тьмы. В последний миг ясности, она услышала голос Сета.
— Убить его.
Звук треснутого черепа, последний вздох, и тишина.
Хиоше больше никогда не снились сны.
В глубинах арены было темно, сыро, и отвратительно пахло самыми разными животными. Хиоша могла только жалеть тех рабов, долью которых, стала уборка свинарников чрезвычайно прожорливых дирвудских хряков, кормежка чаек визгуний тоже было опасной работой. Любимой пищей мерзких остроклювых птиц были человеческие глазные яблоки.
Она лежала в своей клетке, в своей камере. Хиоша никогда не видела здания по-настоящему зовущимися тюрьмами, но откуда-то знала, что именно так они и выглядят. Буйные и громкие соседи, мерзкие помои в качестве еды, надоедливые присносущие паразиты, холодный пол с жалкими обрывками тканей, на которых она спала, давящие стены с затхлым воздухом, отдушины уже давно не помогают дышать. Если это не тюрьма, то что еще! В этой клетке она провела десять из пятнадцати лет своей мучительно однообразной жизни.
Первые пять лет её рабства были проведены в далеких землях отсюда. Там жаркое солнце беспощадно палило круглый день, ночью на смене жаре приходил пробирающий кости холод, за пять лет там она не увидела ни одной капли дождя. Потом хозяин решил переехать, Хиоша не хотела вспоминать что либо ещё. Каждый раз, когда она вспоминала зверолюда, ставшего ее отцом, сердце разрывалось болью. По иронии судьбы, ее камера была вырыта в похожей красной глине. Других изменений Хиоша не заметила, жизнь стала чуть прохладнее, звуки жизни города снаружи чуть громче.