Евсеев и подсказал, а Ванька от досады чуть губу не прокусил. Евграф-то Никанорович все это время, что Ванька по городу носился да за реку ходил, под самым боком у него, можно сказать, обретался.
Глава 7
Иван крался по темной, залитой луной улице. Еще днем он осмотрелся на месте, надвинув картуз на самые глаза, этаким франтом прошелся вдоль заборов, беззаботно насвистывая и зорко глядя по сторонам, чтобы нужный дом не пропустить. Отыскал, запомнил. Теперь же хотел подобраться поближе. Для себя Иван решил, что торопиться не будет, чтобы подлого хорька Евграфа Никаноровича не спугнуть. Сперва не спеша осмотрится. Что за дом, кто проживает, за семейством понаблюдает, главное, чтобы на глаза самому не попасться. А уж как у подлеца крест забрать, это уж он потом придумает.
А еще Ивана беспокоило, что делать, если сволочь эта крест уже загнала? Сколько с него денег требовать? То, что Евграф правды про полученные деньги ни под какими пытками не скажет, Иван твердо знал, так что лучше заранее решить, сколько требовать. Тыщу? Две? Лучше две. Эх, посоветоваться не с кем. Нет у Ивана надежного человека, а брат Петруха далече.
Ну да ладно, как-нибудь. Авось и мы не лыком шиты, успокаивал себя Иван, пробираясь к нужному дому. Вот только как ему с семейством Евграфовым быть, с женой и дочкой? Ведь небось голосить начнут, ежели что, еще и в тюрьму опять загремишь за то, что честного учетчика ограбить хотел. Можно, конечно, на него первым донести, но ведь тогда, пожалуй, обыск будет, и прощай тогда и крест, и деньги. Нет. Лучше уж самому как-нибудь.
Иван сквозь густые кусты подобрался к забору и, оглядев погруженный в сонную темноту дом, собрался уже было перемахнуть через изгородь, но тут кто-то крепко схватил его за закинутую на забор ногу и за загривок и бесцеремонно вытащил из кустов на дорогу.
Ванька от такого поворота дела до смерти перепугался. И отчего-то решил, что это Евграф, подлая сволочь, на него НКВД натравил. А потому сопротивляться не стал, а кулем вывалился на дорогу и уже собрался руки вверх поднимать.
— Хватай его, ребята, да рот заткните, чтобы не орал. Потащили! — командовал кто-то громким шепотом.
— А точно он, не ошиблись?
— Не, он это. Я его, гада ползучего, сразу узнал! Ишь, повадился чужих девок хороводить, морда конторская! Ну да ничего, мы тя щас научим, — отвешивая Ваньке тумака, приговаривал заводила. — Научим чужих невест кадрить, ты у меня кровавыми соплями умоешься! И запомни, гнида, еще раз на нашей улице появишься, убью, — треснув Ваньку по лбу, для памятливости, наклоняясь к самому его носу, твердо пообещал здоровенный парень с квадратным лицом и добрыми глазами. — Бей его, ребята!
Ванька пикнуть ничего не успел, как его на землю кинули и сразу в зубы дали. А потом ногой под дых, так что у него дыхание перехватило, а дальше удары посыпались на него со всех сторон, в живот, в голову, в спину, парней было четверо, все они были здоровые, молодые, крепкие и, начав бить с опаской, быстро вошли во вкус. Мучился Ванька недолго, потерял сознание минуты через три, когда чей-то сапог с силой врезался в его висок. И все закончилось.
… — Ванечка, кушай, голубчик, — как с маленьким, сюсюкалась Анфиса, подавая ему хлеб и следя, чтобы он не обляпался супом.
Вставать Ванька все еще не мог, ел лежа в кровати, ходил в утку, которую за ним как за маленьким выносила старая, ворчливая, но добрая нянька тетка Палаша.
В больнице Ванька лежал уже неделю. Нашла его избитого поутру какая-то баба, когда он, очухавшись немного, ползком выбрался из канавы, в которую его бросили, на дорогу. Что дальше было, Ванька помнил плохо. Вроде она подводу какую-то остановила. Какой-то чужой чернявый мужик довез его до больницы. Дальнейшее и вовсе как в тумане.
А когда уж окончательно в себя пришел, к нему милиционер приходил, спрашивал, кто его так отделал. Очень Ивану хотелось все как есть милиционеру рассказать, да побоялся кума спугнуть, чтобы тот, про Ваньку прослышав, снова в бега не подался, а потому наврал, что шел по улице, ударили сзади по голове, а что дальше было, вообще не помнит. А еще попросил Анфису известить, что в больнице лежит, сильно искалеченный.
Анфиса, добрая душа, сразу прибежала и с тех пор ходила к нему чуть не каждый день, а еще подкармливала, то яблок принесет, то молока парного. Хорошая девка, ласковая, заботливая, прихлебывая жидкий больничный супчик, размышлял Ванька, любуясь Анфисиными румяными щечками и пухлыми губками. Да такую кралю за себя всякий рад будет взять. Да и то, вон Гришка Угаров из их же отряда пробовал за Анфисой приударить, а она — нет. Его вот, Ивана, выбрала. Вот оклемается он, выпишется из больницы и женится на ней, увезет к себе в Алапаевск, мамане обижать не даст. Да та, может, и сама Анфису полюбит. Она девка быстрая, шустрая, не то что Петрова Глафира, мамане должна понравиться.