Я поднялась с коленей, взяла ее на руки, и когда вернулся отец, он застал нас обеих в слезах.
— Ради всего святого, скажите, в чем дело? — спросил он. — Ни в чем, — ответила я. — Просто мне немного грустно. — Что ж, с кем не бывает, — заметил он. — А я только что такое услышал… Люди говорят, что Сэм пытался спасти собственную шкуру и бросил Дона. На него это не похоже, верно? Сэм не такой. Я просто не поверил этому — так и сказал им: вранье все это. А ты бы поверила?
— Нет, — произнесла я. — Никогда. Что там говорить, это такое ужасное обвинение. Люди злые.
Да, люди злые, подумала я. Боже, какие злые — и, как ни странно, они вроде и не страдают от этого. Страдают другие — за них и из-за них. Вопрос был глубоким, очень глубоким, а я не могла даже коснуться его хотя бы поверхностно, не говоря уже о том, чтобы получить на него ответ: когда я пыталась докопаться до сути какой-либо проблемы, у меня начиналось лишь головокружение, и в такие минуты я казалась себе сущей идиоткой, белокурой идиоткой, которая не могла заставить себя думать о важных вещах — лишь о пустяках.
Как-то в конце марта тысяча девятьсот сорок четвертого года, в понедельник утром, когда я занималась стиркой, нас навестил отец Эллис. За ним вновь закрепили этот район, но он уже не заходил к нам каждую неделю, как в то время, когда была жива моя мать. Те отношения, которые существовали между нами до рождения ребенка, не вернулись: сама Констанция всегда напоминала о том происшествии на берегу реки, и я думаю, ни одна наша встреча больше не проходила без тех неприятных воспоминаний. И они всегда бросали меня в краску. Я по-прежнему ходила к нему на исповедь, но чувствовала, что не могу быть с ним откровенной как прежде, потому что была не в состоянии поведать о своих мыслях и плотских желаниях — ведь они были и грешными. Вот почему я стала реже причащаться. По этой причине отец Эллис и зашел к нам в то утро: ему хотелось знать, почему в последнее время он редко встречает меня у алтаря. Я начала оправдываться, мол, все дело в том, что отец ходит на шахту в разные смены, и мне не с кем оставить Констанцию, но так и не назвала истинную причину.
— Ну, а тетя Филлис? — спросил он. — Разве она не могла бы присмотреть за ребенком часок-другой?
Меня ужасала сама мысль о том, что моя дочь будет общаться с Доном, но я не могла сказать об этом священнику. Тем более что Констанции Дон нравился. Если она играла на улице и видела, что он приближается к дому, то, прежде чем я успевала задержать ее, бежала к нему с криком «Дядя Дон! Дядя Дон!». У него всегда находился для нее какой-то подарок, большой или маленький, и я ничего не могла с этим поделать. После того как Сэм открыл мне всю ужасную правду, я объявила, что частые подарки портят ребенка, а потому Констанция будет получать их только в дни рождения и на Рождество. Однако тетя Филлис, подрывая мой авторитет, поддержала Дона.
— Пусть дарит — это все такие мелочи.
Она была странной женщиной, и если бы я позволила ей относиться к Констанции так, как она относилась к Дону, когда тот был ребенком, она бы испортила мою дочь своей сумасбродной любовью — с Доном это происходило до сих пор.
Когда священник, стоя на ступеньках крыльца, прощался со мной, что-то напомнило мне в нем прежнего отца Эллиса.
— Ты все еще не можешь забыть мать, Кристина? — мягко спросил он.
— Да, святой отец. Иногда я по-прежнему чувствую ее присутствие в доме. Честно говоря, я до сих пор не могу поверить, что зайду в кухню, а ее там не будет.
— Да, понимаю, — кивнул отец Эллис. — Она была доброй женщиной и очень любила тебя.
«И прожила бы немного дольше, если бы не потрясение от твоего поступка» — как бы подразумевал он, тем самым возвращая меня в прошлое.
— До свидания, Кристина… до свидания, Констанция.
— До свидания, святой отец.
Он потрепал девочку по голове так, как потрепал бы любого ребенка. С тех пор как он впервые увидел ее во время крещения, он не проявлял к Констанции особого интереса. Мне кажется, он решил больше не подвергать свои чувства испытаниям, проявляя бульшую симпатию к какому-либо ребенку. Возможно, отец Эллис понял, что поступил неправильно, как-то выделив меня изо всех, и посчитал, что согрешил. Для священника все дети должны быть равны — когда они грешат, они грешат только перед Богом.
Визит священника привел меня в уныние, окрасив в безрадостные тона и само утро. Все валилось из рук, шло наперекосяк, а тут еще Констанция начала жаловаться, что у нее болит зуб. Когда я уже заканчивала стирку, в дом торопливо вошел отец.
— Я только что видел молодого Рекса Уотсона. Они получили немного говядины, и, если ты пойдешь сейчас, обещал подобрать тебе хороший кусочек.
Я раздраженно вздохнула. Хороший кусочек или нет, но нам все равно положен паек на двоих. Отец любил говядину, а за последние три недели у нас ее вообще не было. Наверное, он почувствовал мое состояние, потому что сказал:
— Да ладно, дорогая, не имеет значения.
— Я пойду, — проговорила я. — А как быть с обедом?
— Я займусь им, детка. Что там у нас?