Мы сели на самолет до Нью-Йорка и пришли в его квартиру. «Мы можем чем-нибудь помочь?» И Йоко ответила: «Поиграйте с Шоном. Займите его». И мы этим занялись.
Мне не хватает его дружбы. Не хватает общения с ним. Не хватает… того, что мы сейчас не вместе. Вот этого мне не хватает. Я часто бываю в Нью-Йорке, говорю Йоко «Привет», но это же фигня, понимаете? Но он все равно в моем сердце».
«В музыкальном смысле Джон Леннон всегда пытался достичь невозможного, недостижимого. Он никогда не был доволен».
«Папа мог всегда громко говорить о мире и любви, но никогда не был в состоянии показать свою любовь тем, кто, по идее, должен был значить для него больше, чем все остальные».
«У меня осталось о нем много воспоминаний, о том, как мы с ним говорили, тусили и смотрели ТВ. Пожелания друг другу спокойной ночи были для меня очень трогательными моментами. Тогда были только он и я. В тоне его голоса было что-то успокаивающее. И, желая мне спокойной ночи, он включал и выключал свет. Он говорил: «Спокойной ночи, Шон» – и в ритме слов включал и выключал свет [издает клацающие звуки]. Мне от этого становилось по-домашнему тепло».
«Он был слишком честным, и это могло некоторых задевать… он был очень открытым, ничего не скрывал. Иногда за это приходится платить… и он рисковал».
«Мне кажется, что он нашел свое место. Я не думаю, что он был полностью доволен своей жизнью, потому что постоянно находился в поисках чего-то нового. Он хотел под конец своей жизни вернуться в Англию. Он искал чего-то нового. Но что бы он ни делал, он всегда был совершенно честным и с открытым сердцем».
«Леннон был очень талантливым человеком и в первую очередь нежной душой. Джон и его коллеги установили высокие стандарты, по которым продолжают оценивать современную музыку».
«Уйти из жизни в сорок лет – это, конечно, слишком рано. Очень трагично и то, что ушел из жизни исполнитель. Он был одним из величайших инноваторов в музыке, я уверен, что его будет не хватать многим, в особенности людям его поколения».
«В первый раз я увидела его в 1963 году в Лондоне. Тогда в Англии топовой группой были The Ronettes. Он был на нашем концерте и связался с нашим менеджером, и потом была вечеринка, на которой все танцевали до утра, а мы показывали им нью-йоркские танцы. Я понравилась ему далеко не только за мой голос… Мне тогда было девятнадцать, мы начинали быть популярными, и он знал кое-что о мире… Потом через много лет я встретила его в Нью-Йорке на улице. Он крикнул мне: «Ронни!» Я обернулась, все было офигенно круто… А потом его застрелили. Я неделю не вставала с кровати. Это было ужасно. Я всегда вспоминаю Джона Леннона, когда попадаю в студию. Ничего не могу с этим поделать. Словно он мой ангел-хранитель, который говорит: «Не сдавайся».
«Выходные, когда мы поехали в Бангор [в Уэльс на лекцию Махариши], выдались очень насыщенными, потому что все мы поехали туда на поезде: битлы, я, Мик Джаггер и сам Махариши. В те выходные мы узнали о том, что Брайан Эпстайн передознулся. Джон был в ужасном состоянии. Мне надо было поехать на ретрит Махариши в Индию, и не потому что он мне нравился, отнюдь нет. Было бы интересно быть рядом с Джоном и слышать, что он говорит, наблюдать, как все это развивалось. Мне бы очень хотелось там быть. Какое наследие он оставил после себя? Сложно выразить это словами. Да никакого на самом деле. Он просто навсегда изменил популярную музыку, верно ведь?»
«Мне Джон очень нравился. С ним я ладил больше, чем со всеми остальными. Не буду утверждать, что мы были «приятели не разлей вода», но всегда дружески общались. После того, как Beatles и Stones перестали играть в клубах, мы не особо часто виделись до тех пор, пока он не разошелся с Йоко где-то в 1974-м. Вот тогда мы опять закорефанились. А когда он вернулся к Йоко, он словно в спячку впал. Когда я навещал друзей в «Дакоте», то оставлял ему записки: «Я тут рядом живу. Я знаю, что ты не хочешь никого видеть, но если захочешь, то звони». Он так ни разу и не позвонил».
«Мне сложно точно вспомнить, когда я лично познакомился с Джоном. Наверное, где-то в середине 1974-го… мы начали общаться. Он был одним из самых ярких, искрометных и настоящих социалистов, которых мне довелось увидеть за всю свою жизнь. Социалистом в его истинном, а не выдуманном и политическом значении слова. Он был настоящим гуманистом. С ядовитым чувством юмора, который я, как англичанин, просто обожал. Я думал, что мы будем друзьями навек и наши отношения будут только улучшаться. Ага, размечтался».
«Я очень любил Джона. Когда так сильно любишь человека, то на всю оставшуюся жизнь сложно смириться с его смертью».