В маленьком городишке все знают, что и когда у кого в котле закипает. Они хоть и жили от евреев отдельно, а прямо сказать – среди гойим, но что такое наш Карцев – всего с шишку! И во-вторых, у Дишки служили две девушки: еврейка и шикса. И еще у нее был свой кучер, стангрет, как она его называла. И был свой мэшорэс у Бендита, Мэндэлэ, или Макс. Вот они и рассказывали. В доме – множество комнат. Столовая комната, спальная комната, зала. Кабинет. Одна комната называлась так: будуар. В саду стояла беседка. Я забыла сказать: Дишка привезла с собой и кухарку из Калиша. Наше варево ей не годилось. Набрались манер. У Бендита – у того свой винный погреб. Там у него – тонкие вина, ликеры. Граф, да и только. Я как-то на Пурим сидела в гостях у раввина, является Мэндэлэ: шалахмонэс от Бендита. Таких лакомств я в жизни не видела: рыба лосось, сардины и фрукты – гранаты, ананасы и еще что, откуда мне знать. Дом весь наполнился благоуханиями. Понятно, они ни в чем себе не отказывали, услаждались в свое удовольствие. Сглаза и зависти не боялись: не верили. А во-вторых, они делали много добра, от кого сглаза ждать-то? И кто им станет завидовать: не могут же все бедняками быть!
Ну, если ходишь по будням в нарядах и жуешь марципаны, тут тебе и гостей подавай. А какие в Карцеве гости? Нас, родню, один раз позвали, на какой-то праздник, но это так, вроде негордость свою показать. А на самом деле – перед нами же повыставляться. Полы сверкают как зеркала, ходим по расшитым коврам – это в зале. Кушанья подали на фарфоре. Разговоры ведут по-еврейски, но это с родней, а между собой, конечно, по-польски. Или по-русски. Стали дружиться с местными франтами. Лазарь-аптекарь. Яшка – он у нас прошения составлял. Стояли в городе и военные, начали к ним заходить офицеры. Ничего такого за Дишкой не замечалось. Дишка и вправду любила мужа, а во-вторых – прислуга же все разнесет. Ну, конечно, ей нравилось веселиться, чтоб всегда ей был праздник. Нравилось это и Бендиту. То он в хромовых выйдет сапожках, то в лайковых. То польский на нем пиджачок, то строгий сюртук. Гранд-франт! Носил золотые часы в кармашке, с пением. Был у него потертый намеренно такой кошелек, и он охотно всякий раз его доставал, когда нищие руки тянули. Или придут на чью-нибудь свадьбу, он с Дишкой пляшет камаринского, а музыкантам швыряет бумажные деньги. Девушки станут кружком и в ладоши хлопают, и не сводят глаз с этой пары. Особенно, конечно, с него. Зачем врать? Мне и самой он не был противен. Но знаете как, становишься чьей-то невестой, потом женой, потом дети – и забываешь все эти глупости.
Теперь выслушайте историю. Квартировали в нашем городе, значит, военные, и был у них свой военный врач. До него был другой, Бобров, бородатый, настоящий русский фоня. Этот Бобров за сто рублей выдавал рекруту синий билет – временное освобождение. За двести – белый. Когда его ни покличут, бывало, к больному – он является пьяный, как Лот. Наверно, за эти-то пьянки и взятки и смазали ему пятки, а на его место прибыл другой, молодой, по фамилии Гальперт. Наши тут же заговорили, что это еврей, потому, дескать, что Гальперт – не что иное, как Альперт, но после увидели, что он ходит в церковь. Выяснилось: новый врач – мэшумэд, может, еще папаша его съехал с верного шляха. Да и на вид это был настоящий гой, темноволосый, высокий, мундир на нем – точно вылит. Идет по базару, а девушки к окнам подбегают, выглядывают. Кругом грязь по колено, а он в начищенных до блеска сапожках, и только глазами по сторонам – стрель! стрель! Он был холостой.
Офицеры имели свой клуб, в этом клубе он жрал и играл в бильярд. Там и в карты резались, и про одного офицера рассказывали, что как будто жену проиграл. Солдатня, что вы хотите…