Мысль о понесенных убытках не так уж терзала Мака и ребят. Они были люди бескорыстные. Они мерили радость не сбытым товаром, достоинство – не банковским счетом и любовь не тем, во сколько она им обошлась. Просто они немного обиделись, что Ли вроде их за дураков считает, а тем временем яйца с беконом на два доллара уютно улеглись у них в желудках поверх доброго глотка виски, а поверх закуски снова уютно улегся добрый глоток. И они сидели на собственных стульях в собственном доме и смотрели, как Милка учится пить молоко из консервной банки. Милке исключительно повезло, ибо пятеро ее покровителей имели пять выношенных теорий собачьего воспитания, настолько несовместимых, что Милку вообще не воспитывали. Она сразу оказалась не по возрасту развитой сучкой. Кто последний ее задобрит, с тем и ложилась спать. Они сманивали ее друг у друга, жульничали. Иногда все пятеро решали, что дальше так нельзя и пора взяться за Милку, но дело кончалось обсуждением метода воспитания. Они все в нее влюбились. Они восхищались ее лужицами. Они изводили знакомых рассказами о ее остроумии, и она околела бы от обжорства, если бы у нее не хватило ума отказываться от еды.
Джон устроил ей постель в футляре от старинных часов, но Милка там не спала. Она спала с тем, кто ей приглянется. Она жевала одеяла, рвала матрасы, разбрасывала перья из перин. Она кокетничала со всеми своими владельцами и натравливала их друг на друга. Они ею восторгались. Мак собирался обучить ее разным штукам и показывать в цирке, но не обучил ее даже проситься гулять.
Вечером они сидели, курили, переваривали, рассуждали и время от времени пропускали по одной. И каждый раз предупреждали друг друга, что пить надо поменьше, потому что виски – для Дока. Это уж точно.
– Как думаете, когда он вернется? – спросил Эдди.
– Всегда часов в восемь, девять приезжает, – сказал Мак. – Надо обмозговать, когда мы все устроим. Может, сегодня прямо?
– Ага! – согласились все.
– А может, он усталый, – заикнулся Хейзл. – Долго ехать-то.
– Да ну! – сказал Джон. – Лучший отдых – выпить в компании. Я один раз так устал, чуть не сдох, а выпил в компании – и как огурчик.
– Надо еще подумать, – сказал Мак. – Где мы все устроим? Тут?
– Да ну, Док так любит свою музыку. Всегда, когда гости, патефон заводит. Может, ему приятнее, чтоб у него устроить?
– Точно, – сказал Мак. – Но устроить-то надо, чтоб был сюрприз. Ну, пришли мы. Ладно. А с чего он поймет, что это вечер? А если виски сразу приволочь – какой же сюрприз?
– А может, все там украсить? – предложил Хьюги. – Вроде как Четвертого июля или на Всех Святых.
Глаза Мака уставились в пространство, рот приоткрылся. Он все себе представил.
– Хьюги, – сказал он. – Это идея. Не ожидал от тебя, но, ей-богу, ты попал прямо в яблочко. – Голос его понежнел, глаза глядели в будущее. – Я прямо так все и вижу, – сказал он. – Док возвращается. Усталый. В лаборатории свет. Он думает – кто там приперся? Поднимается по лестнице, и – Господи! – все черт-те как разукрашено. Гирлянды, банты и во такой торт. И до него доходит, что это вечер. И не какой-нибудь тухлый, завалящий. А мы сперва прячемся, и он даже не знает, кто все устроил. А потом выскакиваем и ржем. Представляете? Ой, ну, Хьюги, ты даешь!
Хьюги покраснел. Его идея была, собственно, не столь смелой и восходила к встрече Нового года в «Ла-Иде», но он не отказался принять лавры на себя.
– Да, очень здорово, – сказал Мак. – И вот, ей-богу, когда Док очухается, я ему расскажу, кто все придумал. – Они откинулись на спинки стульев и принялись мечтать. Украшенная лаборатория рисовалась им подобием оранжереи в отеле «Дель Монте». Потом еще немного добавили, просто в честь плана.