– Он придурок, – пробормотала Вероника. – Но мы с ним столько всего прошли. Сама не помню, в какой момент, но… Однако какой в этом смысл? Он – мутант, для него человеческие чувства – как игральные карты. Он, допустим, сможет притвориться, что отвечает взаимностью, но мне не нужны одолжения! – Она стукнула кулаком по ящику, на котором сидела. – Влюбиться в биоробота – это нелепость и слабость. Поддаваться ей я не намерена. В отношениях должна быть честность и взаимность. На пороге смерти я бы предпочла не предаваться иллюзиям.
– Тогда, – сказал я, – давай без иллюзий. Ты честно сказала, что я тебе нравлюсь. Я честно сказал примерно то же самое. Если больше нам ничего не светит, то почему же не удовлетвориться тем, что есть?
Вероника обдумала мои слова. Пожала плечами и неуверенно улыбнулась.
– А что нам терять? Я, правда, немного не в форме…
Откуда-то из первобытного мрака воспрянули остатки тестостерона. Я привлек Веронику к себе, мы поцеловались. Мой первый поцелуй, надо же… Как приятно и необычно.
Ни я, ни она не спешили переходить к следующему шагу. Мы наслаждались тем, что есть, проживая каждую секунду, как последнюю, закрыв глаза и упиваясь непривычными волнениями плоти, открытым контактом с другим человеком.
Мы оба были замкнуты в себе, а теперь с облегчением раскрылись навстречу друг другу, оставляя границы, которые не перейти ни ей, ни мне. Границы духа, свободного, не скованного никакими обязательствами и клятвами.
Моя ладонь осторожно скользнула под крохотную маечку Вероники, и когда пальцы уже почти добрались до вожделенной выпуклости, дверь с грохотом раскрылась.
Мы отпрянули друг от друга, будто кролики, застигнутые врасплох волком. Надо же, ниточка генетической памяти, тянущаяся от первого Рамиреза, переступившего порог Базы, еще несет информацию о каких-то млекопитающих докатастрофного мира…
На пороге стоял Джеронимо. Широко расставив ноги, глубоко засунув руки в карманы шорт и низко опустив голову, выглядел он без малого угрожающе. Я внутренне содрогнулся, усилием воли сохранив этот импульс в глубине себя, не позволив ему вырваться наружу. Мелкий выглядел, так, будто был властен одним лишь словом разорвать существующую реальность в клочья.
И он это сделал.
Медленно подняв голову, уставился на Веронику. Медленно вытянул руку и указал на нее пальцем.
– Карга! – провозгласил он. – Пока ты здесь развешиваешь жировые складки по ящикам, норовя устроиться поудобнее, величайший герой всех времен и народов собрался покончить с собой в гордом одиночестве во твое жалкое имя. Вот! – он швырнул в лицо Веронике рулон использованной не по назначению туалетной бумаги. – Притворись, что умеешь читать, пошевели губами, таращась на бумагу, пропитанную кровью и слезами. А потом – делай, что хочешь. Нам остался час. Заряд уже готовят.
Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Вероника впилась взглядом в бумагу. Заметив, как расширились ее глаза, я подвинулся ближе, но успел уловить только пару слов, говорящих о том, что робот Ройал – цела, и более того, она и есть мотоцикл. Проклятый Николас перехитрил меня!
Не знаю, эта ли информация повлияла на Веронику, но она побледнела. Вскочила так быстро, что глаз не уловил ее движения. Смяв бумагу, сунула ее в карман штанов и вылетела из кладовки так, что у меня в ушах только ветер свистнул.
На губах таяло воспоминание о поцелуе. Запоздало дернулось мое великолепное оружие, но стрелять было не в кого, и я его успокоил неукротимой силой воли.
Мелкий сказал, остался час. Нужно подготовиться. Хоть пару человек, но я унесу с собой на тот свет. Если, конечно, он может так называться. Если там есть свет.
Глава 37
Закрыв дверь, я оставил за ней всё, что было и могло быть. Есть только я и мотоцикл, еще окутанный матовой дымкой трансформации. Но вот процесс завершился. Я коснулся руля и глубоко вздохнул. Как только возник физический контакт, голосок Ройал принялся напевать у меня в голове. Там он звучал не так электрически, его переполняли чувства:
Я опустился в седло, двумя руками взялся за руль, и по телу Ройал прошла дрожь предвкушения. Взревел движок – так мощно и раскатисто, что, кажется, задрожали незыблемые стены базы. Стрелка тахометра лениво приподнялась едва ли до четверти шкалы. Это не был надсадный вой. Ройал всего лишь мурлыкала.
Оставалось одно незавершенное дело. И я закрыл глаза.