В Персии град Вавилон построила Семирамида[494]
И окружила его толстой кирпичной стеной,
Так что, поверху мчась, могли бы там две колесницы
Встретиться, не зацепив осью друг другу колес;
Бактры сломила она и подчинила себе.
Что мне богов обвинять и зачем упрекать мне героев?
(Ведь и Юпитер свой дом, да и себя запятнал.)
Разве оружие нам не покрыла недавно позором
Требуя римских твердынь ценою зазорного брака,
Наших желала отцов власти своей подчинить![495]
Родина козней и лжи, вредоносная Александрия,
И обагренный не раз римскою кровью Мемфис,
Этого злого пятна, Рим, не сотрешь ты вовек!
Быть бы уж лучше тебе погребенным на поле флегрейском
Или в те дни, когда тесть игом тебе угрожал.[497]
Как же! Развратная тварь, царица канопского блуда
Пёсий Анубиса лик с Юпитером нашим равняла,
Тибр принуждала не раз Нила угрозы терпеть,
Римские трубы гнала глухим дребезжанием систра,
Мчалась с баграми вослед легким либурнским ладьям,
Суд, где изваян не раз Марий во славе своей.
Что было пользы свергать секиры Тарквиния,[499]
молви,Коему гордая жизнь Гордого имя дала,
Если терпеть от жены? О Рим, исполнись триумфа
Хоть и бежала она к стремнинам смятенного Нила,
Все же на руки ее римлянин цепи надел.
Видел я — плечи ее священные жалили змеи,
Медленно смертный сон в тело вливался ее.
Как и вождя с языком, похороненным в вине.[501]
Город семи холмов и всей земли повелитель,
Марсом испуганный вдруг, женских страшился угроз!
О, Ганнибала разгром, о, знаки побед над Сифаксом,[502]
Памятник Курий себе воздвиг, низвергнувшись в пропасть:
Деций сраженье решил, ринувшись в бой на коне;[504]
Нам о разбитых мостах тропа возвещает Коклеса;[505]
Есть и такой, что хранит ворона имя досель.[506]
Что нам Юпитера гнев, ежели Цезарь здоров!
Где Сципионов флот, где ныне знамена Камилла?
Где ты, Боспор, лишь вчера взятый Помпея рукой?
Войск опрокинутый строй воспоет Аполлон Левкадийский:[507]
Ты же, стремишься ли в порт, моряк, иль его покидаешь,
Цезаря помни всегда на ионийских волнах.
Как это мог ты в слезах свою Галлу, Постум, покинуть
И за знаменами вслед с Августом храбро лететь?
Стоила ль, право, труда вся слава парфянской добычи,
Если не делать того Галла молила тебя?
Вам, что могли предпочесть верному ложу войну!
Но, несмотря на мольбы, усталый, плащом обернувшись,
Будешь из шлема ты пить воду Аракса, глупец.
Ищешь ты славы пустой, а дева меж тем изнывает,
Чтобы убийством твоим не гордились мидийские стрелы,
Всадник в железной броне на золоченом коне,
Чтобы останков твоих не вернули нам в урне печальной:
Так возвращаются все, павшие в той стороне.
Нравом своим заслужил ты не такую жену.
Женщине что предпринять, оставшись без всякой острастки,
Если разврату начнет Рим ее сам обучать?
Все ж уходи без тревог. Не сломят Галлу подарки,
Знай же, когда бы тебя невредимым судьба ни вернула,
Галла, как прежде верна, крепко обнимет тебя.
Постум, ты с дивной женой вторым назовешься Улиссом:[508]
Не причинили тому годы отлучек вреда,
Также единственный твой выжженный глаз, Полифем,
Лотос, Кирки дурман и все приворотные травы,
Скилла с Харибдой — двух вод буйства одно за другим,
Рев ламнетийских тельцов на его вертелах итакийских
Также из спальни побег от ээйской рыдающей девы,[510]
Стольких плаванье дней, стольких ненастных ночей,
И нисхожденье во тьму, в жилище теней молчаливых,
И с оглушенным гребцом путь мимо бухты Сирен,
Тем положивший конец долгим блужданьям его.
И не напрасно жена в воздержанье ждала его дома.
Но Пенелопы самой Элия Галла — верней.
Спросите вы: почему у красавиц так дороги ночи
И от Венеры всегда терпит богатство урон?
А ведь известна меж тем и ясна разоренья причина.
Роскоши крайней теперь слишком открыты пути.
Ценный из Красных морей перл Эрицины плывет,
Кадмов Тир нам везет в изобилье пурпурные краски,
И аравийский пастух пряный несет киннамон.[512]
Даже затворниц-девиц покоряет оружие это, —
Гордо матрона идет, разодета в имущество мота,
Носит у нас на глазах срамом добытый трофей.