Читаем Лисий перевал : собрание корейских рассказов XV-XIX вв. полностью

— Конечно, ты права. Разве между нами была какая-нибудь вражда? Но, с другой стороны, разве мне представится еще такой случай? Да ведь если я сейчас не стребую с тебя тысячу лян, то все люди назовут меня дураком! А раз так, то к тому, что ты мне уже посулила, прибавь-ка еще сотенки три! Прибавишь — и ничего тебе не будет, можешь спать спокойно, задравши ноги. И впредь рожай детей сколько угодно, хочешь — убивай их, хочешь — оставляй в живых. И если я когда-нибудь вмешаюсь в это, то можешь тут же назвать меня сукиным сыном!

— Ну что ж, пусть будет по-вашему! — согласилась вдова. Это пришлось весьма по душе стражнику. Он весело засмеялся, и, одной рукой поглаживая вдову, а другой принимая вино, пил, не считая чашек. Вино было очень приятным на вкус, но очень крепким. Поэтому стражник быстро опьянел и повалился, как труп!

А вдова кое-что задумала. Вдвоем со служанкой они взяли гроб[153] и, сняв крышку, уложили в него стражника, будто он был покойником. Затем, туго обвязав гроб в трех местах — по краям и в середине — крепкой соломенной веревкой, они вытащили его из дома. Служанка тащила спереди, а госпожа — толкала сзади. Еле-еле проволокли они гроб на мост Квантхонгё и поставили его с краю на самом видном месте. А мертвого ребенка закопали в другом месте. Потом они возвратились домой, уничтожили все подозрительные тряпки и уселись как ни в чем не бывало. Кто мог бы теперь указать дом, где недавно были роды?

А негодяй-стражник, напившись в конце третьей стражи, был пьян вплоть до пятой[154] и, не приходя в себя, лежал на краю моста, как настоящий покойник. Когда же он, едва протрезвев, очнулся, к мосту Квантхонгё подошел торговец домашней птицей и увидел: лежит покойник, неизвестно откуда взявшийся! Очень удивившись, торговец присмотрелся и заметил, что умерший одет в военную форму. Он недовольно пробормотал:

— Видать, какой-то солдат провинился, и его забили палками до смерти. Обрядив, его несли хоронить и почему-то бросили здесь!

А стражник тоже очень удивился и перепугался. Он хотел встать, да не тут-то было — не мог даже пошевелиться!

— Не бойтесь! — закричал он. — Я живой покойник! Развяжите меня, пожалуйста!

А у моста тем временем собралась большая толпа. Люди в удивлении и страхе спрашивали, что случилось, но никто ничего не знал. Все только восклицали:

— Первый раз в жизни видим живого покойника!

Когда стражника развязывали, он молча соображал, как же получилось, что он оказался в гробу? И тут стражник вдруг вспомнил все, что произошло с ним до того, как он опьянел, понял, что вдова ловко обманула его и жестоко над ним насмеялась. Он очень разозлился, быстро вскочил и заглянул под мост. Трупик младенца исчез! Стражник проворчал:

— Когда живой покойник ходит, — злобно проворчал он, — это еще куда ни шло. Но как мог уйти мертвый покойник!?

Он покрутился под мостом, потом поднялся наверх и видит: уже наступил день! По уставу охраны стражник должен был арестовать людей, появившихся на улице ночью, когда хождение запрещено, и перед концом пятой стражи доложить об окончании обхода. А так как уже совсем рассвело, и стражник не явился с докладом, ему полагалась полная мера наказания — тридцать палочных ударов и увольнение со службы!

— Что же это теперь будет со мной?! — воскликнул он, а потом подумал: «Умру я или останусь в живых, но, право же, эту мерзкую бабу сейчас же арестую снова и уж теперь за то, что потерял службу, и деньги из нее вытряхну и отомщу — доведу до погибели!»

Тут же он отправился в Табанголь и стал искать ее дом. Однако все переулки были очень похожи, и один дом нельзя было отличить от другого! Потратив даром полдня, он так и не нашел дом вдовы. Но тут он вдруг вспомнил, что вдова называла свою служанку Пхарволь. Он сразу же подошел к дому, будто похожему на дом вдовы, и окликнул:

— Эй, Пхарволь! Выйди-ка сюда!

Однако Пхарволь не вышла. Вместо нее вышел Куволь. Он уставился на стражника и сказал:

— В этом доме нет Пхарволя, есть только Куволь! Однако какого Пхарволя ты ищешь? Здесь, в двенадцати переулках Табанголя живет много разных Пхарволей-Восьмых лун, Куволей-Девятых лун, Самволей-Третьих лун, Чёнволей-Первых лун и Иволей-Вторых лун[155]! Какого же Пхарволя ты ищешь? Брось-ка ты это глупое занятие и не морочь людям головы!

И рассерженный хозяин ушел в дом. Стражнику ничего не оставалось, как отправиться домой, но по пути он наткнулся на солдат, которым было приказано арестовать его.

И, говорят, ему в самом деле всыпали тридцать палочных ударов и выгнали со службы! Позарившись на чужое добро, он в результате потерял даже свое жалованье. Смешно!

ПОЙМАЛ РАЗБОЙНИКОВ

Несколько столетий назад у подножия гор Чирисан в провинции Чолладо жил один отрок. Фамилия его была Лим, имя Чхунгён, а лет ему было тринадцать. Он не только прекрасно изучил классические сочинения, но и обладал удивительной способностью быстро разобраться в любом деле. Он мог заранее предугадывать события и вовремя принимать правильные решения.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Поэмы
Поэмы

Удивительно широк и многогранен круг творческих интересов и поисков Навои. Он — РїРѕСЌС' и мыслитель, ученый историк и лингвист, естествоиспытатель и теоретик литературы, музыки, государства и права, политический деятель. Р' своем творчестве он старался всесторонне и глубоко отображать действительность во всем ее многообразии. Нет ни одного более или менее заслуживающего внимания вопроса общественной жизни, человековедения своего времени, о котором не сказал Р±С‹ своего слова и не определил Р±С‹ своего отношения к нему Навои. Так он создал свыше тридцати произведений, составляющий золотой фонд узбекской литературы.Р' данном издании представлен знаменитый цикл из пяти монументальных поэм «Хамсе» («Пятерица»): «Смятение праведных», «Фархад и Ширин», «Лейли и Меджнун», «Семь планет», «Стена Р

Алишер Навои

Поэма, эпическая поэзия / Древневосточная литература / Древние книги
Рубаи
Рубаи

Имя персидского поэта и мыслителя XII века Омара Хайяма хорошо известно каждому. Его четверостишия – рубаи – занимают особое место в сокровищнице мировой культуры. Их цитируют все, кто любит слово: от тамады на пышной свадьбе до умудренного жизнью отшельника-писателя. На протяжении многих столетий рубаи привлекают ценителей прекрасного своей драгоценной словесной огранкой. В безукоризненном четверостишии Хайяма умещается весь жизненный опыт человека: это и веселый спор с Судьбой, и печальные беседы с Вечностью. Хайям сделал жанр рубаи широко известным, довел эту поэтическую форму до совершенства и оставил потомкам вечное послание, проникнутое редкостной свободой духа.

Дмитрий Бекетов , Мехсети Гянджеви , Омар Хайям , Эмир Эмиров

Поэзия / Поэзия Востока / Древневосточная литература / Стихи и поэзия / Древние книги