В это время подходил автобус. Дэвид с облегчением поблагодарил старушку, которая вручила ему брошюру Свидетелей Господа и пошла дальше мимо окон с сушившимся бельем, а Дэвид поднял руку, чтобы остановить автобус.
Через сорок минут Дэвид прибыл в Сент-Адрес. Теперь в автобусе ехали только белые люди. Вдоль обсаженных деревьями авеню тянулись сады, резиденции и виллы «бель-эпок». Впервые со времени отъезда Дэвиду открылся чарующий мир, который он на расстоянии изучал с пятнадцати лет. Автобус выехал на круглую светящуюся площадку, возвышавшуюся над морем, которое искрилось между крыш: Сент-Адрес — Панорама Моне.
Он вышел на тротуар. Напротив автобусной остановки за решетчатыми воротами начинался парк, где возвышался дом с башенками. Восхищаясь кованой решеткой зимнего сада, Дэвид подумал, что это здание, наверное, принадлежит графине, прадед и прабабка которой были лично знакомы с Моне. Дэвид представил себе, как он пьет чай, играет на бильярде или раскачивает девушек на качелях. Но табличка на решетке гласила, что это резиденция «Гран Ларж», разделенная на тридцать роскошных апартаментов.
Дальше, через сто метров, к морю спускалась лестница. Взяв чемодан за ручку, Дэвид сошел по ступенькам, и внезапно перед ним открылся чудесный вид. Лестница выходила на набережную, тянувшуюся вдоль залива. И американцу внезапно показалось, что он очутился в волшебной стране импрессионистов. Чуть ниже, рикошетом отскакивая от гальки, в зеленоватой синеве бились волны. По небу проплывали маленькие белые облачка. В открытом море корабли один за другим устремлялись в фарватер, и достаточно было заменить суда-контейнеровозы пароходами, серфинги — рыбацкими барками, чтобы обрести пейзаж былых времен. Дэвид даже узнал возвышавшуюся над городом колокольню церкви, представшую на другой картине Моне, изображавшей пляж Гавра.
Несколько старинных особняков виднелись выше над набережной. Дэвид мучительно гадал, в котором из них находился знаменитый сад Сент-Адрес. Он побрел, стремясь найти точное место. Ему встретились несколько женщин в ветровках, гулявших с большими собаками. Чуть дальше, прямо напротив «Виндсерфинга», современного бара, где толпилась молодежь, слушая ритмичную музыку, по волнам плыл деревянный понтон. Пройдя еще немного, Дэвид заметил силуэт художника, стоявшего посреди набережной.
Закутавшись в непромокаемый плащ, несмотря на хорошую погоду, человек держал в одной руке кисть, в другой палитру, задумчиво глядя на море. Дэвид подошел к нему. Художник сделал едва уловимый жест, поднял свою кисть и быстро повернулся к холсту на мольберте. Юноша рассматривал этого странного человека: длинная седая борода, рыбацкая шляпа и нелепый в лучах яркого солнца дождевик. Его образ вызвал в памяти американца какое-то смутное воспоминание — как будто он уже встречался с этим человеком. Он наблюдал за ним издали, стараясь вспомнить. Художник продолжал свои невозмутимые движения от холста к морю и обратно. Дэвид сконцентрировал свое внимание на его бороде, и вдруг его осенило. Он закрыл глаза, затем вновь открыл их, чтобы убедиться. Стоявший перед ним незнакомец явно был САМИМ КЛОДОМ МОНЕ.
Внезапно все объяснилось. На набережной не просто находился Клод Моне, речь действительно шла о Моне, о
Успокоившись, молодой человек подошел к художнику, чтобы его потрогать, но прежде чем, он успел проронить хоть слово, отец импрессионизма торжественно обратился к нему:
— Здравствуйте, меня зовут Клод Моне. Мне нравится свет на этом пляже, и я стараюсь передать его в своей революционной живописи, которую мои враги насмешливо называют «импрессионизмом»… В Париже меня презирают, потому что у меня нет денег. Может быть, кто-нибудь купит у меня эту картину за несколько сотен франков. Возможно, когда-нибудь она будет стоить в тысячу раз дороже…
Дэвид онемел, а художник рассмеялся и добавил:
— Я не шучу! — При этом он потянул свою фальшивую бороду, державшуюся на резинке, и сердито добавил: — Ведь я художник! И я выбрал это место, чтобы напомнить людям, что живопись не заканчивается на Клоде Моне!
Он указал пальцем на возвышавшееся над набережной панно. Дэвид не заметил его, заинтригованный своим собеседником. Над ним возвышалась огромная увеличенная репродукция «Сада в Сент-Адрес», покрытая плексигласом. Эта выцветшая на солнце копия будила воспоминание о картине. Подпись под репродукцией гласила: