Собственно, ничего броского в его внешности не было. Обыкновенный мужчина лет пятидесяти – седоватый, суховатый, подтянутый. Необычным был только взгляд. Георгий видел такой взгляд всего однажды, когда ходил с Нинкой в зоопарк. Точно такие глаза – близко поставленные, светлые до пронзительности – были у волка. Георгий тогда еще подумал: почему считается, что волчий взгляд жестокий, злобный? Ему взгляд волка показался воплощением не злобы, а абсолютной загадки. Просто не было в человеческом языке такого слова, которое точно называло бы это холодное внимание, это спокойствие и эту недосягаемость.
И вот точно такой взгляд оказался у мужчины, которому нахамила художница Галка.
Мужчина отреагировал примерно так, как Георгий и ожидал:
– Бить тебя некому, Галина, – невозмутимо заметил он. – Всех мужиков распугала дурным своим язычком, еще удивляешься, что замуж не берут.
– Ничего я не удивляюсь! – хмыкнула она.
– Ну и правильно, удивляться нечему, – кивнул тот и, отвернувшись от нее, обратился к Георгию: – Вадимом меня зовут.
– А меня Георгием, – представился тот.
– Гюрги-Дюрги-Дюк, – кивнул Вадим и, заметив недоумение на лице собеседника, объяснил: – Это такой первоначальный вариант твоего имени был, в Византии, что ли. Тебя как друзья называют, Жорой, наверное? Ну вот, а можно – Дюк. Куришь?
– Курю, – кивнул Георгий.
– Ну, пойдем покурим. Вон там, на лавочке.
«Лавочка», на которую пригласил его Вадим, оказалась узким, жестким и длинным диваном из светлого дерева. Диван стоял на кривых, словно подломившихся, ножках, спинка его была вырезана в виде причудливой волны, а обивка была жемчужного цвета.
«Как Улина блузочка», – мимолетно подумал Георгий.
– Канапе в стиле Регентства, – сказал Вадим, садясь. – На таком мадам Рекамье возлежит на картине Давида, если помнишь. Понтовая девка Галка!
– Почему? – улыбнулся Георгий.
Картину Давида он не только не помнил, но и никогда не видел, а Вадим непонятно почему нравился ему все больше.
– Потому что на последние деньги в комиссионке когда-то купила. Вернее, на отсутствующие деньги, – объяснил тот. – Еще когда за ее куколками шоу-звезды в очередь не записывались. Полгода одной овсянкой на воде питалась, зато следующие полгода перед гостями хвасталась. А ты и правда как здесь оказался?
– А что, совсем не похоже, что меня сюда пригласить могли? – поинтересовался Георгий.
– Сюда кого хочешь могли пригласить, – усмехнулся Вадим. – И вообще, здесь не филиал Букингемского дворца, приглашений на гербовой бумаге никому не рассылают. Просто я тебя раньше в Галкиной тусовке не видел, а парень ты приметный. Предки не из древних римлян были? Уж больно профиль у тебя медальный.
– Да нет, вряд ли, – пожал плечами Георгий. – Дед по отцу вроде из терских казаков был, только я его никогда не видел, он еще до меня умер. А я из Таганрога сам.
– Как Чехов?
Георгий вздохнул. Интересно, сколько раз ему задавали этот вопрос? Вообще-то он ожидал от Вадима чего-нибудь более оригинального: слишком уж не вязался с любыми банальностями его загадочный взгляд.
За разговором Вадим достал из кармана трубку и принялся неторопливо набивать ее табаком. Только теперь Георгий понял, что за запах окружал его неожиданного знакомого – едва уловимый, но крепкий, приятный и мгновенно запоминающийся запах дорогого сибаритства.
– Я с девушкой пришел, – зачем-то сказал Георгий, хотя Вадим его об этом не спрашивал. – Вон с той, которая шарманку крутит.
Ули в этот момент и в самом деле крутила ручку шарманки, расписанной лубочными картинками, извлекая из нее жалобные, заунывные звуки. Ее глаза светились всегдашним веселым интересом.
– Да? – безразличным тоном сказал Вадим, бросив на Ули быстрый взгляд. – А в Москве чем занимаешься?
– Квартирами, – коротко ответил Георгий. – Маклер.
– Творческий вуз, наверное, бросил? – тем же мимолетным тоном поинтересовался Вадим. – И какой – Литинститут, ВГИК?
Как ни привык Георгий ничему не удивляться в сумасшедшей московской действительности, догадливость Вадима его обескуражила.
– У меня что, на лбу это написано? – пробормотал он.
– Почти, – засмеялся Вадим. – Взгляд у тебя такой, знаешь ли… Трудно представить, что ты маклером на свет родился.
– А почему, можете вы объяснить? – спросил Георгий.
Этот Вадим уже вызывал у него просто-таки жгучий интерес!
– Да что тут объяснять? – пожал плечами он. – У того, кто маклером родился или чем-нибудь в этом роде, во взгляде присутствует любовь к деньгам. А у тебя – к другим предметам и явлениям.
– Но у вас, по-моему, в глазах тоже алчность не сияет, – заметил Георгий. – А вот мне почему-то кажется, что вы бизнесмен. Ошибаюсь?
– Не ошибаешься, – улыбнулся Вадим. Улыбка у него была странная: не натянутая и не вымученная, но на улыбку совсем почему-то непохожая. Наверное, дело было в том, что, когда он улыбался, глаза у него оставались пронзительно-непроницаемыми. – Только учти, что лет мне не двадцать, а гораздо больше, поэтому взгляд у меня повыцвел и в нем вообще ничего уже не сияет.