Отец еще не знает, что произошло, он полагает, что Ольга вновь закапризничала, и ему немного стыдно за поведение дочери. Отец немного пьян, не то со вчерашних посиделок с братьями, не то с утренних, когда он, по собственному выражению, нервы изволил лечить. И зная, что пахнет от него отнюдь не кельнской водой, отворачивается, норовит дышать в лацканы пиджака. Матушка хмурится, ей неловко перед гостями, да и страшно. Если Ольга закрылась, то… нет, конечно же, с нею все в полном порядке, да и как возможно иное? Ее девочка – ангел, а ангелов сам Господь хранит. Просто нервы расшалились. С невестами и не такое случается…
Чужие мысли Анна видела на удивление отчетливо.
И появление Ференца, которому здесь нечего было делать, вовсе ее не удивило. Он держался в тени, глядя отчего-то на Мари и избегая смотреть на дверь. Догадывался о том, что случилось неладное?
И почему он в принципе осмелился заявиться на свадьбу?
Экономка нашлась. И, пребывая в немалом волнении, она перебирала ключи, выискивая нужный, но тот ускользал из неловких пальцев, заставляя женщину вновь начинать поиски.
Волнение нарастало.
И Анна вдруг осознала, что в миг, когда дверь все-таки откроется, ее жизнь, как и жизнь матушки, отца, Франца, Мари и Витольда – он тоже явился, в черном костюме, словно в трауре, – изменится необратимо. Когда же ключ вошел в скважину замка, Анна с трудом сдержала крик.
И рот рукой зажала.
Ей хотелось ударить экономку, выбросить треклятый ключ, оставив дверь запертой. А она, словно дразня Анну, открылась. И матушка – оттеснив всех прочих, она первой переступила порог – вдруг лишилась чувств. Отец успел ее подхватить.
Шляпка съехала, и красные маки растеряли шелковые лепестки.
– Врача! – Голос отца вырвал из задумчивости. – Кто-нибудь, позовите врача…
Люди поспешно расступились, и Анна обнаружила, что стоит у двери, вцепившись в руку Франца. Он же, бледный пуще прежнего, серый почти, тянет худую шею, заглядывает в комнату, но войти не решается. И Анна, заставив себя разжать пальцы, решительно шагнула вперед.