— Кто ж еще? — вздох. — Хочу написать Лялин портрет, но ни черта не выходит. Вижу перед собой ее лицо — все, до последней черточки, а нарисовать не могу. Так и стою, как дурак, перед чистым мольбертом.
— Рома, — тихо сказал Егор. — Почему ты не сказал мне, что у Аники Блонтэ есть шрам?
— Шрам? — на том конце озадачились. — Подожди, в дверь звонят, сейчас открою… А ты не ошибся? Знаешь, как бывает: игра света и тени…
— Нет, Ромка. Шрам после аварии, с правой стороны.
— Проходите, не стойте в дверях… Это я не тебе. Послушай, я кое-что вспомнил. У нее на шее было колье. Я еще подумал, что она прикрывает им морщины, но, может… Слушай, ты хочешь сказать, что к Милушевичу приезжала
— Ромка, кто у тебя в гостях?!
— Неважно. Если мы с тобой не ошибаемся, то я знаю, где коллекция. И кто убил Юлия и Лялю. Нужно только…
— Кто у тебя в гостях, черт возьми?!
Короткие гудки.
— Элеонора Львовна, пожалуйста, только один вопрос…
— Не желаю слушать, — экс-кухарка сделала попытку захлопнуть дверь, но Егор проворно сунул туда ногу.
— Извините, но дело безотлагательное. Убийца снова действует, и его нужно остановить, — он помолчал, сосредотачиваясь. — На похоронах Юлия Милушевича вы упомянули, что проработали в особняке дольше всех — теперь, дескать, новое место искать будет сложно.
— Ничего такого я не помню…
— Помните, — отмахнулся Егор. — Сами говорили: у вас прекрасная память на лица и события, — он протянул ей альбомный листок с рисунком. — Посмотрите.
Она посмотрела.
— Да ну, при чем тут…
— А вот так? — он закрыл ладонью нижнюю часть наброска.
Несколько секунд Элеонора Львовна безмолвно взирала на Егоров «шедевр», потом еле слышно ахнула:
— Боже мой…
— Элеонора Львовна, — спросил Егор. — Помните кота, который утонул в аквариуме? Как его звали?
Гроза отгремела и трансформировалась в затяжной фиолетовый дождь. Струи воды пенились в лужах, лезли в глаза и немилосердно затекали за шиворот, и Егор, сбитый ими с толку, едва не заблудился в родном квартале, в десяти шагах от улицы Планерной. Он вошел в дом, где жил Ромка, поднялся на третий этаж и позвонил. Ромка не отозвался. С нехорошим замиранием сердца Егор стукнул по двери кулаком. И дверь, скрипнув петлями, подалась внутрь.
— Рома, — негромко позвал Егор. — Рома, отзовись!
Тишина и полумрак. Егор выждал пару секунд и мягко прянул в прихожую. Никого. Он прошел в гостиную (она же спальня, она же мастерская), щелкнул выключателем… Пусто. Лишь раскоряченный на подрамнике чистый холст — Ромка собирался писать портрет своей погибшей возлюбленной…
Егор вернулся назад, в темпе проверил ванную и туалет, вошел на кухню, устало присел на табурет и окинул взглядом стол. Тарелки с ломтиками сыра, ветчиной и зеленью (Ромка презирал подобные излишества, предпочитая закусывать водку купленными на базаре помидорами), черный хлеб, бутылка «Каберне», два стакана… Егор зажмурился: почудилось вдруг, будто стаканы — тонкого стекла, с абстрактным зимним узором, взяты напрокат из квартиры покойной горничной. Белый бумажный квадратик под донышком одного из них. Егор осторожно взял его и развернул…
Последнее «я» напоминало мертвую петлю с трагическим хвостиком на конце. Будто самолет проделал фигуру высшего пилотажа, истратил остатки горючки, и теперь пытается на честном слове дотянуть до аэродрома.