– Есть два поэта: одного точно обозначил Карабчиевский, это, конечно, Бродский, который в плане риторики у Маяковского очень многому научился. Я думаю, что риторика Бродского очень похожа. Обратите внимание, что о государстве и о любви он говорит почти одними и теми же словами. И то, и другое обмануло. И стихи к М.Б., и стихи к родине строятся по одной схеме чаще всего. Отсюда «Пятая годовщина» и многие другие замечательные тексты. Второй такой поэт, конечно, Слуцкий, которого Бродский всегда очень выделял, считал одним из учителей. Слуцкий, который так замечательно выработал интонацию, что его голосом можно прогноз погоды зачитывать, и это будет убедительно, и это будет поэзия. Конечно, настоящий, да, несравнимый, безусловно…
– Как вам кажется, нынешнее раскультуривание – неизбежность, предопределенная ХХ веком?
– Да, конечно. В очень понятном, в очень простом смысле, потому что культура стала восприниматься как движение вперед, а движение вперед как обязательная кровь и ГУЛАГ. Получилась в сознании обывателя такая связь между Маяковским и ГУЛагом, что ГУЛаг – это следствие Серебряного века. Но ведь это не так, конечно. ГУЛаг – это эксцесс этого развития, точно так же, как самоубийство Маяковского – эксцесс его душевной жизни, просто депрессивный человек попался, просто попалась такая страна, которая из всего делает ГУЛаг. Она может это сделать из разведения помидоров, может это сделать из всеобщей свободы, может это сделать из фонда «Подари жизнь» – совершенно не важно, она это будет делать из всего. Просто надо некоторые матрицы этой страны видоизменить, и тогда на ее почве все будет цвести и сверкать.
– Кто, на ваш взгляд, лучше всего читает стихи из нынешних актеров?
– Ефремов.
– Могло ли все быть иначе и что именно?
– Очень многое могло быть иначе. Социалистическая идея, которая так действовала на сверхчеловека начала ХХ века, могла дать совершенно другие плоды. И дала их. В Америке. В Скандинавии. Во Франции. Совершенно другие. В Кампучии дала Пол Пота. Тут очень многое зависти, к сожалению, от почвы.
– Маяковский – ваш любимый поэт?
– Я не назвал бы его любимым. Маяковский – поэт, к которому я чувствую самое жаркое сострадание. Я никому так не сочувствую из поэтов ХХ века, ни даже Цветаевой, ни даже Мандельштаму… Хотя судьба Мандельштама страшнее, судьба Цветаевой страшнее.
Но у меня есть чувство, что Маяковский близок мне в какой-то очень странной и очень болезненной, и очень редкой ноте – вот в этой ненависти к общечеловеческому, в этом невстраивании в человеческий быт. И особенно его реплика в феврале 1930 года. Он собирается делать выставку, проходит мимо одного из помещений, и там идет товарищеский суд. И он говорит Катаняну: «Самое страшное – это судить и быть судимым». Вот в этом он мне близок невероятно. В этом неприятии любой несвободы. В этом парализующем страхе перед государственной институцией. Еще мне очень нравится другой эпизод – я не очень люблю его остроты на вечерах, зачастую довольно тривиальные, но мне ужасно нравится вот это: когда кто-то из чиновников в Госиздате на него заорал, и он, постепенно наращивая голос, сказал: [тихо] «Если Вы… [громче] дорогой товарищ [еще громче] позволите себе еще раз РАЗМАХИВАТЬ ПЕРЕДО МНОЙ ВАШИМИ ПАЛЬЧИКАМИ – я оборву Вам эти пальчики, вложу их в портбукет и ПОШЛЮ УПАКОВАННЫМИ ВАШЕЙ ЖЕНЕ!!!» Вот это мне очень нравится. Это всем бы нам так.
– Что есть сверхчеловек сегодня?
– Да то же самое, что и всегда. Он мало зависит от сентиментальности, он сильно зависит от своего ума и совсем не зависит от своего тела, я боюсь и надеюсь, что некоторые черты сверхчеловека есть в Лимонове и лимоновцах. Восхищает меня это? Да. Ужасает? Да. Я же скромный обыватель. Куда мне? В Борисе Стругацком, чей день рождения мы отмечаем, привет ему, если слышит, да, огромные черты сверхчеловека, разумеется. И черты сверхума, очень мало сантиментов и очень много провидческой мощи. Да во многих людях есть уже сегодня. В литературе очень много. В режиссере Сергее Лобане, по-моему, они совершенно отчетливы.
– Как сходятся и различаются представления о сверхчеловеке у Маяковского и Горького?