И вдруг во мне проснулась ярость. Настоящая ярость! Это не было ни злобой, ни ненавистью, ни вообще ничем негативным. С меня как будто спало все человеческое… Или наоборот — только в этот момент я стал Человеком? Я стал искрящейся скалой, которую не касалось ничто — ни эмоции, ни мысли, ни суетливые желания. Неожиданно опять возникла жалость к себе, и первую секунду я колебался — как это могло произойти, ведь я ТАКОЕ переживаю… Я почувствовал, что стремительно умираю в этот самый момент, — яростность растворяется как дым, и я опять возвращаюсь в обыденность. Все во мне восстало против этой смерти, и одним махом, в который я вложил всего себя, я убил жалость. Мне даже показалось, что был взрыв… Я напрягся и стал ждать ее очередного нападения, твердо решив не дать ей проявиться дольше, чем на полсекунды. Вспышка острой жалости, — опять срубаю ей голову одним ударом. Опять жду, стиснув зубы. И так еще несколько вспышек… И вдруг, Майя, вдруг произошло чудо — словно грозовое небо расступилось, и сквозь него показался просвет голубого неба, который быстро разогнал остатки туч и всякого напряжения и установилось такое умиротворение, такая тишина, что мне захотелось одновременно и рассмеяться и замереть. Я оглядывался вокруг, ища хотя бы тень жалости или другого омрачения, но везде был полный штиль и тонко сияющий, мягкий восторг! И тут я понял, что это и есть тихая радость, — как только я вспомнил это название, так все окончательно встало на свои места, не осталось никаких сомнений в том, что это именно то, о чем говорил Лобсанг.
Это событие изменило все видение практики прямого пути. До этого момента все время включался скептик, который говорил, что никогда ничего не получится, что устранение негативных эмоций может оказаться в принципе невозможным. И я прикладывал слишком мало усилий для того, чтобы проверить все эти сомнения, и либо начать искать какой-то другой путь, либо отдать себя всего этой практике.