— Давай соберем ужин, — сказала наконец и с трудом поднялась. Выложила на стол все запасы. Принесла с кухни поджаренную картошку, нарезала капусту и последний кусок сала. Петя поставил тарелку с яблоками. Сампилов достал банку тушенки, фляжку с водкой. Сели, молча разлили по стаканам водку.
— Вечная память дорогому нашему Сергею Ивановичу, — тихо сказал Сампилов, и все трое выпили.
Мужчины ели с аппетитом. Вера не могла. Надкусила яблоко и сидела без единой мысли. Ждала. Петя расспрашивал Сампилова о лесах Белоруссии, что-то говорил сам. Время шло невыносимо медленно. Но вот за окном совсем стемнело. Вера убрала со стола. Сходила к соседям за раскладушкой, устроили гостю постель. Улеглись. Петя сразу обнял ее, шепча в ухо:
— Верок, не надо так, подумай о малыше… — Положил руку на ее живот, где толкался сын. Она подняла голову, прислушалась настороженно. Сампилов дышал ровно. Слишком ровно. Вера высвободилась из рук Пети, накинула халат, прошла к раскладушке. Села в ногах Сампилова и шепотом попросила:
— Рассказывайте.
Он крякнул, задышал тяжело и медленно заговорил.
— Мы были с Сергеем Ивановичем в одной роте. Разведчики. В июле сорок второго года, как раз тридцатого, пошли в разведку. С нами был третий, Бородицкий по фамилии. Уже подошли к шоссе, это куда намечали, и наткнулись на немцев. Завязался бой. Сергея Ивановича тяжело ранило, и меня царапнуло. Послали Бородицкого за подмогой. Отряд-то у немцев невелик, и до наших недалеко. Нет и нет Бородицкого. Мы немцев держим, да они догадались гранату кинуть. Оглушило меня. Когда опомнился — вижу, сапоги перед самыми глазами… Э, да не в том дело. В плен нас взяли. Мотали по лагерям, аж в Белоруссию услали. Там Сергей Иванович уже стал на ноги. Ну и, конечно, сразу в бега. И так, понимаешь, удачно. Партизанили вместе, в сильный отряд попали. Вместе мы, как всегда. Мост подрывали. И не уберегся. Нога раненая, не успел отбежать подальше, накрыло. Похоронили с почестями. Он мне говорил все о тебе, дочка, о жене.
Долго-долго молчали, потом Вера спросила:
— А как же вы отыскали меня?
— У мачехи твоей побывал. Да и ее нашел не сразу, квартиру сменяла, страшно, говорит, было в той жить. Мачеха-то высохла, не то старушка, не то девочка. Сергей-то Иванович говорил, молодая она еще, а вот подкосило. Тебе письмо написать хотела, да побоялась.
— А вы как же? — шепнула Вера.
— Это ты насчет трибунала? Вместе нас закатали, заочно. В сорок втором какой указ вышел: в плен попал — предатель. Живым в руки не даваться. Может, если б гранатой не оглушило… А Бородицкий себя выгораживал. Небось в яме волчьей пересидел, примечали там эти ловушки. Разыщу и его, гляну ему в глаза, ох и гляну!
— В его собачьих глазах ничего не увидите, — вдруг сказал Петя. — Проморгается. Судить за клевету его надо.
— Судить его не станут, амнистия же была, — машинально заметила Вера.
— Верно, Петро. Не прощу я ему. Никогда. За себя, за Сергея. До смерти покоя не дам. Дети, внуки — все должны знать, что подлость даром не проходит.
Вера в темноте нашла руки Сампилова и, пряча лицо в теплые его ладони, заплакала.
— Поплачь, доченька, это ничего. Слезами душу облегчишь.