После дрова дотаскаю. Перерыв надо сделать.
Пошёл в дом. Нагрел чаю. Пью. Дую. Обжигаюсь. Отец ругался на такой, любил чуть тёплый. А матери – той только кипяток. Чай они вместе и не пили. Порознь. Она – с конфетами, подушечками. Он – если стряпанное что-то есть – со стряпаниной, а если нет, тогда простой.
Постучались в дверь.
– Да, – говорю.
Входит.
Надежда. Младшая дочь Веры.
– Здрасте.
– Здрасте. Ты чё? – спрашиваю.
– Мамка послала, – говорит.
– Зачем?
– Полы помыть.
– Ну, удирает, утворяет… твоя мамка. И сам бы помыл. Мой, – говорю. – Вода нагретая в подсобке… скотине ставил. Да я и сам бы. Помыть-то – трудно ли.
Сходил в подсобку, принёс ведро горячей воды. Дал Надежде тряпку.
– Можно, дядя Серёжа, пока полы мою, телевизор включить? – спрашивает. – Чтобы не скучно.
– Тебе чё, скучно?
– Нет.
– Включай.
Включила Надежда телевизор. Новости передают. Сообщают про Калоева. Помню, убил кого-то за границей – про этого. Будет отпущен.
Пошёл я на улицу. Чтобы Надежде не мешать.
Дрова таскаю.
Вышла из дому Надежда, вылила из ведра в лог грязную воду.
– Всё, я помыла, – говорит.
– Во всех избах?! И в спальне?
– В спальне чисто, там не стала.
– Спасибо, – говорю. – А мать придёт, я отругаю.
– Сёдня не придёт. Завтра.
– Знаю.
Ушла Надежда. Забавная. И на Степана вроде походит, в ихродову, в стародубцевскую, но работящая. Бывает. Всех дочерей к работе приучила Вера. Всегда за ней – как лоскутки. Степан – тот тоже неплохой, пить только начал. А с этим так, или уж пить, или работать. А кто и так, пока не выпьет стопочку, и за работу не возьмётся. Да хоть Арынин вон, к примеру. Тому стакана будет мало.
Дрова унёс под навес. Вернулся.
Вываливают из балка Гриша и дядя Саша. Не один за другим – разом. Как братья сиамские. Будто срослись, пока выпивали. На этот… как его там… брудершафт. Не расцепляются. Поют на два голоса. Двадцать второго июня. Ровно в четыре часа. Один в лес, другой по дрова. Зато громко – в ельнике, пожалуй, их слышно.
Тётя Луша, с палкой в руке, стоит возле ворот. Внимательно, из-под ладони, присматривается к поющим. Как будто слышит их, а разглядеть ещё не может.
Подошли певцы ближе. Умолкли.
Тётя Луша замахнулась на них палкой.
– Ух, – говорит, – взяла бы вот обоих отходила бы. Волки и волки ненасытные. Зачем вот пили?
– За столом, – говорит дядя Саша.
– Какой там стол! – говорит тётя Луша. – Поди, за чуркой.
– На сюрках, но за столом, – подтверждает Гриша.
– Пойду, – говорю, – зароды проверю. Пролило, нет ли. Гриша, дай ружьё. Рябчики, может, попадутся.
– Нет у меня рузья, – говорит Гриша.
– Куда делось?
– Пропил.
– Кому?
– Грисе Фоминых.
– Да у того своих… как у дурака фантиков.
– А вот позарился… Хоросая была двустволось-ка. Тульская. Век отслузыла. Бой был – не надо было салиться…
– По воронам, – говорит дядя Саша.
– Я из неё столько соболей нассолкал, сколько… – не договорил. Икать начал.
– Возьми моё, – говорит дядя Саша. – Тока патронов к яму нет… не отыскал их. А вон у Миши-то… Десантника.
– Ладно, – говорю. – Без рябчиков обойдусь. Рыбы наемся.
– Ну, чё, Гуран, по-моему, дождёшься, – говорит тётя Луша.
– Да уж дождался, мила ты моя, – говорит дядя Саша.
– Вы уз при мне не подеритесь, – говорит Гриша. – А то я сыбко не люблю, когда воюют… музсы-на с зэнсыной… а муз с заной когда – особенно. Хос и быват, что и смесно. Сясто и мне, как третьему, перепадало…
– А ты не суйся, – говорит тётя Луша, – не будет и перепадать… Драться-то не стану, а вот ослопом садану – не поздоровится.
– Как пыль из ковра выбьет.
– Поговори мне!
– Ух, Кержа-ачка. Мало цари вас колотили… и мне некогда.
– Парень, приди только домой…
У Чеславлевых опять кричат.
Вышел за ворота Миша. Говорит:
– Ну вот ничё ей не скажи! Сразу и в слёзы.
Спустился я под угор. Пошёл в сторону Култыка, где стоит мой зарод. Один из трёх. Самый маленький. На осень.
Тучи поредели. Прорвались. Как прохудились. Миша и впрямь, глазами-то, их будто процарапал.
Ветер не поменялся. Оттуда же – с севера. Какой и был – не настойчивый. Набегами. Как лазутчик. Стало в разрывах видно голубое небо.