Но когда они достигли того самого наиболее тенистого участка дороги, где воздух был пропитан сладкими ароматами, мхи зеленели особенно ярко, а плоды дикого персика рдели в изобилии, Мин Ю, вглядевшись пристально в густые заросли, вдруг вскрикнул в испуге. Там, где ажурно изогнутая крыша врезалась в небеса, теперь голубела только чистая синь, а где золотился и зеленел фасад дома, лишь шелестела, причудливо переливаясь в осеннем свете, листва; там, где была широкая терраса, с трудом можно было разглядеть только какие-то руины. Подойдя ближе, они увидели, что это остатки надгробия, но такого древнего и так сильно поросшего мхом, что прочитать имя погребенного было совершенно невозможно. Дом Се исчез!
Внезапно господин Чжан хлопнул себя ладонью по лбу и, оборотившись к спутникам, прочитал строки из хорошо всем известного стихотворения старинного поэта Цзин Гоу: «И над могилой Се Чжао, конечно, благоухают цветы персика…»
Обращаясь к отцу юноши, он продолжал:
– Друг мой, а ведь похоже на то, что красавица, околдовавшая вашего сына, и есть та самая, чье надгробие – точнее, то, что от него осталось, – мы здесь видим. Разве она не говорила, что породнилась с семейством Чжан? Но у нас нет родственников по фамилии Пин, зато, как вы помните, в городе есть широкая аллея с таким названием: Пин Хан. Существует какая-то мрачная тайна во всем, что она говорила. Она называла свое имя – Се Моу-хао. Но человека с таким именем быть не могло. Нет и улицы, которая бы так называлась. Но если соединить вместе иероглифы
Чжан замолчал. Всех троих охватило смутное чувство – словно нечто потустороннее вмешалось в их жизнь. И вторила этому ощущению природа: лесная зелень вдали сливалась в призрачную дымку и тонула в неземной красоте лесов. Легкий порыв ветра налетел, пошевелив листву, и принес с собой едва уловимый тонкий аромат, подобный тому, как пахнут шелка, сброшенные женщиной, или источают цветы, увядающие в вазе… А деревья отозвались угасающим шепотом и послышалось имя: Се Чжао…
Отец Мин Ю, разумеется, был весьма обеспокоен произошедшим и тревожился за сына. Через несколько дней он отослал его в город Гуанчжоу. Там, по прошествии лет, Мин Ю достиг высокого положения и снискал почести благодаря своей учености и глубоким познаниям. В том же городе он женился на достойной девушке из благородного семейства, и у них родились дети – очень умные и красивые. Несмотря на это, память о Се Чжао всегда жила в его сердце. Он никогда ничего и никому не говорил о ней – даже когда его дети просили рассказать, где он взял эти две необыкновенно красивые вещи, что всегда стояли перед ним на письменном столе, – нефритового льва и резной агатовый ларец.
Легенда о Чжи Нюй
В пространных комментариях к тексту священной для всех китайцев книги Лао-цзы «Трактат о божественном воздаянии» можно найти одну историю – настолько древнюю, что никто и не помнит имени ее автора, затерявшегося в столетиях, но в то же время такую прекрасную, что она до сих пор живет в памяти сотен миллионов обитателей Поднебесной. Ее просто помнят, как помнят молитву, что выучили еще в детстве. Китайский автор не упоминает ни города, ни провинции, где происходили события, что даже для самых древних китайских источников большая редкость. Говорится только о том, что героя истории звали Тун Юн, а жил он в эпоху великой династии Хань, то есть почти две тысячи лет назад.