Шел знойный полдень. Юноша в изнеможении лежал в своей хижине, то сотрясаясь в лихорадке, то проваливаясь в тяжелый сон… И мнилось ему, будто подошла к его ложу красивая незнакомка. Она наклонилась и коснулась его лба рукой – своими прекрасными длинными пальцами. И от этого прохладного прикосновения по всему телу будто пробежал ток, а вены забурлили, словно в них вдохнули жизнь. В изумлении Тун открыл глаза и увидел ту самую прекрасную женщину, что ему грезилась, и понял, что все это ему не чудится, а действительно – наяву – она гладит его разгоряченный лоб изящной рукой. И еще он обнаружил, что жар лихорадки больше не терзает его: восхитительная прохлада разлилась по всему телу, неся удивительную радость. Его глаза встретились с глазами незнакомки, и они были прекрасны: сияли глубоким темным огнем, как удивительные черные драгоценные камни под совершенными бровями, изогнутыми подобно крыльям ласточки. Ему показалось, что взгляд этот пронизывает его тело, как луч света проходит через кристалл; и смутное благоговение снизошло на него, и вопрос, который он хотел задать, юноша не решился произнести. Тогда она, улыбаясь и продолжая гладить его лоб, промолвила:
– Я пришла, чтобы исцелить тебя и восстановить твои силы. И стать тебе женой. Вставай! Давай вознесем молитвы и исполним обряд.
Ее чистый голос был подобен пению птицы, но взгляд наполняла такая царственная сила, что Тун не отважился ей перечить. Он приподнялся на ложе и тут же ощутил, что от немощи и болезни не осталось и следа. Нежная, но твердая рука повлекла его за собой. Он хотел было сказать, что он нищий, что не способен содержать жену и рабство его продлится еще годы, но нечто в глубоких темных глазах женщины не дало ему заговорить. Да и не было необходимости: для нее все его потаенные мысли были открытой книгой. Она сказала:
– Я обо всем позабочусь.
Тут юноша вспомнил, что одет в рубище, и густо покраснел от этой мысли. Но потом заметил, что и она одета бедно и нет у нее украшений, а на ногах нет сандалий – она пришла босой. А затем они вместе приблизились к домашнему алтарю и преклонили колени. Вознесли молитву, и она подала ему чашу с вином. Совершенно непонятно, откуда оно взялось! И они восславили небеса и землю. Так она стала его женой.
Брак был, конечно, странным: и в день бракосочетания, и в дальнейшем Тун так и не осмелился расспросить свою жену ни о ее родственниках, ни о том, из какого она рода, откуда, и потому не мог ответить на вопросы, что задавали его любопытные товарищи. Тем более что она ничего о себе не рассказывала, сообщив только, что ее зовут Чжи. Хотя молодой супруг испытывал необъяснимое чувство – ему казалось, что, когда она смотрит на него, он немеет и совершенно лишается воли, – тем не менее он любил ее безмерно и теперь своего рабства, так прежде тяготившего его, почти не замечал.
Преобразилось и его убогое жилище. Только женщины одарены этим искусством: буквально из ничего создавать уют. Стены и потолок украсили бумажные фонарики и безделушки – их изготовила Чжи собственными руками и развесила повсюду.
Каждое утро, на рассвете, молодого мужа уже ждал замечательно приготовленный и обильный завтрак. Ничуть не хуже была и трапеза, что ожидала его по возвращении с полей. Кроме того, жена многие часы проводила за ткацким станком. Тогда ткачество шелка еще только входило в обиход, прежде в этой провинции шелк не ткали – Чжи была первой. И она была великой мастерицей: ткань неторопливой рекой цвета золотого глянца текла из ее станка, причудливо переливаясь оттенками малинового, фиолетового и драгоценно-зеленого. Она была украшена причудливыми рисунками: там были скачущие всадники и огненные колесницы, драконы и реющие облачные знамена. В бороде каждого дракона мерцала волшебная жемчужина, а на шлемах у всадников переливались драгоценные камни. Каждый день Чжи снимала со станка длинное полотно фигурного шелка, и слава о ее мастерстве быстро разнеслась по краю. Со всей округи – сблизи и издали – люди приходили посмотреть на искусную работу. Прослышали о ней и торговцы шелком из больших городов. И от них стали приезжать посланцы. Они оставляли заказы и выспрашивали у мастерицы, как же можно изготовить такую ткань, просили раскрыть секрет. Она исполняла все заказы – даже самые сложные, а за работу брала только серебром. На просьбы же научить, смеясь, отвечала:
– Увы, научить я никого не смогу – ни у кого из вас нет таких пальцев, как у меня.
И действительно. Ведь она совсем не скрывала своего искусства, но никто не мог уследить за ее пальцами – с такой быстротой и проворством сновали они. Точно так же глазу не уследить за взмахами крыльев пчелы в полете.
Шло время. Трудно сказать, вспоминал ли Тун обещание своей жены обо всем позаботиться. Но и в самом деле теперь они ни в чем не ведали нужды, а в резном сундуке, что приобрела Чжи для хранения домашних вещей, день ото дня все прибывала горка серебряных монет – то, что она получала за свое рукоделие.