Сегодня я вернулся из Марракеша в Берлин. Наш самолет опять прилетел из Марокко с большим опозданием, по этой причине мы не попали на следующий рейс и, с двумя детьми, должны были заночевать в отеле при мюнхенском аэропорте. Встать назавтра, чтобы попасть на берлинский рейс, надо было в пять пятнадцать утра.
Такой город, как Марракеш, невозможно описать, по-настоящему воздав ему должное, если не рассказать о начале и завершении твоего контакта с ним. Увы, часто этому не придают значения.
А в отношениях между двумя людьми, в любви разве не то же? Как люди познакомились, как расстались друг с другом? Не обнаруживаешь ли то особенное, что было в их связи, любви, если вглядишься именно в ее начало и конец? Не имеют ли именно начало и конец решающее значение для того, какой отзвук этих отношений будет слышаться тебе впоследствии?
…и заходит солнце в Марракеше и повсюду, и снова восходит солнце в Марракеше и повсюду…
Гала, художница из Таджикистана, уже несколько лет живет с мужем и сыном в Берлине. Хорошо помню нашу первую встречу – Гала пришла на консультацию, чтобы получить рекомендации по лечению, ее сопровождали муж и сын.
В длинном списке пациенток, записавшихся на прием в тот день, она значилась последней.
Я сразу обратил внимание на очень бледный, но приятный оттенок кожи ее стройного тела. Она, коротко стриженная блондинка, пришла в тот день в ярком и очень открытом платье, отчего я и заметил безупречную красоту ее кожи. Глаза у нее были сильно подведены, на губах кричаще-яркая алая помада. Платье необычного фасона – со светло-зеленым шарфом, пестрое, с пятнами зеленого, желтого, розового цвета, этот яркий наряд живо напомнил мне пестрые товары в лавках на базаре Марракеша. Несмотря на то что позади был долгий и напряженный рабочий день, я как-то сразу воспрянул и от этих радостных красок, и от сияющей, полной надежды улыбки на лице моей пациентки. Ее муж и сын словно создавали некий цветовой и эмоциональный фон – никакой игры ярких красок, оба в простых однотонных костюмах, оба сдержанные в своих жестах и эмоциональных проявлениях.
Рецидив опухоли. В конце концов я сказал женщине, что совсем убрать тумор[7]
не удастся. Настала пауза, тягостная для всех нас, а затем Гала задала вопрос, но не о том, сколько она еще проживет. Тихим голосом, с сильным русским акцентом она спросила:– Сколько еще времени я смогу заниматься живописью?
– Все зависит от того, какие вы пишете картины, – сказал я и задал встречный вопрос: – Сколько времени у вас уходит на создание одной картины? – Я, кстати, ни одной ее картины не видел.
– По-разному, – сразу ответила она. – Иногда месяц, иногда три, а то и все шесть.
– Вот видите. Значит, я должен вам честно ответить: или ни одной не напишете, или напишете несколько.
Муж – как я потом узнал, они пишут картины вместе, – смотрел на меня с глубокой тоской. Казалось, в этот момент он боялся встретиться взглядом с женой. И я почувствовал, что этих людей связывает совершенно особенная любовь. Как я упомянул, день в клинике выдался напряженный, да и далеко еще было до его окончания, но я все задавал и задавал моим посетителям вопросы – о живописи и о любви.
Как в одежде, так и в живописи Гала отдает предпочтение ярким, неоновым цветам.
Ее род восходит к самому Чингисхану, Гала прямой потомок его первой жены. Вместе с мужем она «компонует» фантастические лица, основой для которых служит изображение лица художницы. В юности она была известной фотомоделью, получила несколько наград и премий. Художники работают за компьютером – на фотопортрет Галы с характерными азиатскими чертами переносят черты других лиц и таким вот способом, весьма элегантным, создают изображения виртуальных людей. Потом на основе этих фотопортретов они пишут картины. Эти картины производят сильное впечатление, они обладают большой позитивной энергией и чистотой.
– Вы все картины пишете вместе? – спросил я. – Случается ли вам спорить о чем-нибудь – сюжетах, колорите и тому подобном?
– Да, конечно, – ответил Саша, муж Галы.
– И сколько же картин остались не завершенными из-за ваших разногласий?
Я ожидал, что они назовут число от одного до десяти. Но ответ был другим:
– Ни одной!
Они, казалось, недоумевали, как у меня вообще могла возникнуть подобная мысль.