«И безумие преступное! Я обещала Павлу забыть обо всем. Я – наемное лицо, охотник, которого отправили в лес за добычей и которому внезапно приказали вернуться. Самое правильное – прямо сейчас, никуда больше не заходя, отправиться на вокзал и первым поездом вернуться в Москву. Благо там-то меня ждут собственные проблемы, а не чужие! Не какие-то несуществующие единороги… Не Зворунская, которая то ли вернулась в Пинск, то ли нет! Стоит мне заняться новым делом – я забуду про это, как всегда и бывало. Разве я вспоминаю свои прежние расследования, разве переживаю из-за старых неудач? Мне много раз удавалось помочь клиенту, но почти столько же было и поражений. Это жизнь… Нельзя всегда побеждать!»
Она поняла теперь, что решение остаться в Пинске хотя бы до завтрашнего утра было не чем иным, как замаскированной надеждой что-то выяснить. «Я все обманываю себя… А это последнее дело. Сейчас отнесу этюд, поздравлю именинницу, зайду к Мирославе, верну ключи – не увозить же с собой! И тогда уж на вокзал…»
Александра двинулась через площадь с твердым намерением больше никогда сюда не возвращаться. Музей остался у нее за спиной, и художница невольно была этому рада – ведь несмотря на все доводы рассудка, она не забыла глубокую убежденность Павла, который уверял ее, что хотя бы один из гобеленов по-прежнему находится там.
…В квартире, куда ее впустили без всяких расспросов, сразу после того, как Александра позвонила, было шумно и многолюдно. Художница не собиралась задерживаться и садиться за стол и попросила позвать виновницу торжества. Но заведующая, появившись через несколько минут из кухни, торопливо вытиравшая руки полотенцем, настояла на том, чтобы гостья осталась хоть ненадолго.
– Вы что же, думаете, отсюда каждый час поезда на Москву идут? – рассмеялась она, услышав о намерении Александры уехать сегодня же. – Единственный ушел в час дня.
– Но оставаться до завтра… – пробормотала, растерявшись, художница. Внезапно ей вспомнилось приглашение Татьяны посетить аукцион, назначенный на вторник. – А когда идут поезда на Минск?
– Вот на этот поезд вы точно успеете – он идет в полночь! Проходящий, брестский… Так что не торопитесь!
И Александра осталась. Несколько смущаясь, она преподнесла хозяйке этюд – ей давно уже не приходилось думать о своих картинах, как о чем-то, заслуживающем внимания и пригодном для подарка. Но женщина пришла в восторг:
– Прекрасно! Изумительно! Повешу у себя в кабинете! Идите же скорее за стол, а то мне срочно нужно на кухню… Я вас быстро представлю, а дальше вы уж сами знакомьтесь… Не стесняйтесь – тут все свои люди: художники, музейные работники…
Александра внутренне поежилась, когда на нее разом устремилось десятка два взглядов: любопытных, равнодушных, настороженных… Она по опыту знала, что любая «столичная птица» вызывает в провинции, среди коллег, глухую неприязнь и часто – зависть. «Вам там легко все дается, а в глубинке приходится выживать!» – заявил ей как-то изрядно выпивший провинциальный художник, весьма, в отличие от самой Александры, преуспевающий. И она не стала с ним спорить, понимая, что это бессмысленно.
Усевшись с краю стола, немедленно получив в свое распоряжение огромную тарелку с закусками, Александра с трудом отказалась от штрафной рюмки и попросила налить ей воды. После этого интерес гостей к ней, казалось, угас наполовину. Она была рада этому. Принявшись за еду, Александра прислушивалась к обрывкам кипевших вокруг разговоров. Гости уже успели поднять не один тост за здоровье именинницы и потому говорили громко, все разом, перебивая друг друга. Сперва все голоса сливались для Александры в один сплошной бессмысленный гул, и она не разбирала, о чем спорят – а спорили за столом много. Потом она выделила три основные темы, вокруг которых бушевали страсти.
– А смысл устраивать персональную выставку?! Смысл?!
Это кипятился мужчина средних лет, в измазанной масляными красками черной толстовке. Его опухшее лицо, заплывшие глаза и заросший щетиной подбородок – все живо напомнило Александре родной дом на Китай-городе, все мастерские в котором были населены подобными персонажами.
– Все равно же ничего не продастся! – зло повторял мужчина, выпивая очередную (на глазах художницы, уже третью) стопку водки. Александра предположила, что через полчаса его уложат где-нибудь спать. «Хорошо еще, если обойдется без мордобоя!»
– Сейчас все продают через Интернет, – отвечала ему сидевшая напротив дама лет семидесяти, жевавшая так тщательно, что это позволяло предположить наличие у нее неплотно пригнанной вставной челюсти. – Дешево и сердито.
– Не так уж дешево! – возразил художник, преследуя вилкой на тарелке ускользавший от него соленый груздь. – Там все берут процент!
– Было бы что продавать… Бездарь!
Этот голос, негромкий, но ясный, прозвучал за спиной у Александры. Она невольно обернулась. Молодой человек лет двадцати пяти, сидевший на диване, поодаль от стола, слегка кивнул в ответ, встретив ее вопросительный взгляд.