Это случилось в Гатчине, которая к тому времени уже была в руках революционных солдат и матросов. И Керенский с небольшой свитой остался запертым в гатчинском дворце. «Даже угроза неотвратимой опасности, — как писал он спустя десять лет, — не заставила нас сплотиться... Казаки непрестанно злились на офицеров, обрекающих их на неизбежную гибель; офицеры под злобным натиском симпатизировавших большевикам солдат и собственных казаков .. .задумывались, какой ценой придется заплатить за спасение собственной жизни, если большевики возьмут Гатчину. Казаки искренне верили, что их предали, видя задержку с прибытием подкрепления. Офицеры не видели необходимости скрывать ненависть ко мне, чувствуя, что я уже не в состоянии уберечь их от озлобленного народа».
В Гатчину прибыли матросы-парламентеры. Они потребовали выдачи Керенского без всяких условий. Казаки и офицеры, охранявшие Керенского, подумав, согласились. Вот тогда-то и явились, как пишет Керенский, «два неизвестных мне человека, солдат и матрос», которые и предложили ему переодеться. От матросов он бежал, теперь матросы его спасали. Но это и говорит о том, что главной и решающей фигурой всей революции был именно революционный матрос, а не генералы и не адмирал Колчак.
Итак, некий таинственный матрос занялся спасением Керенского, при этом снова, как и в первый раз, встал вопрос о переодевании. В кого на этот раз был переодет Керенский, история умалчивает, может быть, в костюм сестры милосердия, а может, снова в матросскую форму, но уже подходящую по размеру. Кто был этот таинственный матрос, и был ли это действительно матрос, или человек, переодетый матросом, до сих пор покрыто непроницаемой тайной. Очень странно, но никто из отечественных и зарубежных историков революции даже не пытался заняться расследованием этого вопроса. Что ж, революции тоже умеют хранить свои тайны... Из Гатчины Керенский бежал в сторону Луги.
В октябрьские дни, введенный первоначально в состав Военнореволюционного комитета и коллегии при штабе Петроградского военного округа, Центрофлот (в состав которого, как мы уже говорили, входили матросы, одобрявшие политику Керенского) вынес постановление, осуждавшее всякие вооруженные выступления, вслед за этим активно выступил на стороне контрреволюции. 24 октября Центрофлот установил караулы у всех входов в Морской штаб и Адмиралтейство, а также в морском порту.
Глава четырнадцатая
ВСЯ ВЛАСТЬ СОВЕТАМ!
С началом восстания в ночь с 24 на 25 октября, по мнению Л.Д. Троцкого, силы, непосредственно участвовавшие в захвате столицы, составляли «несколько тысяч красногвардейцев, две-три тысячи моряков — завтра с прибытием кронштадтцев и гельсинг-форсцев их число возрастет примерно втрое, — десятка два рот и команд пехоты».
Военно-морской историк М.А. Елизаров пишет: «Участие моряков в Октябрьском восстании расписано едва ли не по минутам. Удивительная согласованность действий, организация расположения кораблей на Неве в центре города, отсутствие самосудов при большом количестве оружия и накале эмоций и т.п. оставляли впечатление, что матросы действовали по хорошо отработанному и четкому плану. Но такую организацию создали не планы В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого или ВРК с Центробалтом. Революционная толпа, поддавшаяся революционным высоким чувствам, обусловленным эпохальностью исторического события, самоорганизовалась. Само-организованность ощущалась всеми его участниками. Она наряду с революционным возбуждением толп целиком соответствовала представлениям матросов о характере происходящего, всему их предыдущему жизненному опыту и их менталитету. Это предопределило их масштабное участие в восстании, поэтому символом его стал революционный матрос.