Со второй попытки, ей хоть и с трудом, но удалось закончить вопрос.
— Почему сейчас ты хочешь показать свою непра вильную бывшую жену публике? Разве не должна я сидеть за закрытыми дверями?
В своей комнате, без ужина.
Ему стало трудно дышать, напряжение росло и заковывало его в броню.
— Ситуация с Гвин произошла, когда я расширялся и залез в долги ради крупного проекта в Южной Америке.
— Собор.
— Католическая церковь, да. Можешь представить, как они были довольны, что моя сестра оказалась в центре скандала с провокационными фотографиями и интрижкой с банкиром. Пожалуйста, никогда не говори ей, насколько плохо все было на самом деле. Ей пришлось гораздо тяжелее, но стало очевидно, что клиентам очень важен мой имидж. Когда закончатся каникулы, я приступлю к завершению проекта на Гавайях. Я не могу рисковать потерей их доверия из‑за личных проблем.
— И ты выбираешь одеть меня понаряднее, следить за моими манерами и прибирать за мной беспорядок?
— Я знаю, что часть этого беспорядка — моя вина, Имоджен.
— Потому что ты не должен был жениться на мне. — Внезапно она резко дернулась и прижала к губам большой палец.
— Ты что, порезалась? — Как? Вот уж и правда ходячая катастрофа.
— Нет. — Она спрятала руку. — К которому часу я должна быть готова?
— Дай посмотреть.
— Я большая девочка и могу решить свои проблемы. — Сделанное под аккомпанемент оповещений от писем от юриста, заявление звучало абсурдно, но она этого не слышала. Или просто сделала вид.
Тревис решил уступить и остался на месте.
— Нас ждут к семи. Пластырь в ванной комнате.
«Тебе идет».
Имоджен едва сдерживалась, чтобы в очередной раз не одернуть платье, продолжая прокручивать в голове его комплимент. Это что, попытка позаботиться о ее хрупкой самооценке? Констатация того, что она идет на поправку и уже не выглядит как смерть? А может, он действительно имел это в виду?
Или проявляет вежливость, и ей действительно идет. Она всегда была симпатичной, а благодаря макияжу и убранным в прическу волосам и вовсе выглядела настолько хорошо, насколько могла. Креповое платье фиолетовых и кремовых оттенков с молнией во всю длину подчеркивало фигуру. На великолепных бежевых туфлях небольшие кристаллики складывались в цветастые узоры, а каблуки сверкали и переливались. Роскошная классика с налетом дерзости.
Ей отчаянно хотелось стукнуть ими друг о друга и проверить — вдруг это решит ее проблемы. С другой стороны, в этом мире, где можно заменить сумочку матери полудюжиной дизайнерских сумок, тоже неплохо. Даже в лучшие дни никогда на ее счете не было столько денег, чтобы купить этот модный клатч, расшитый жемчугом с узорами пейсли и с блестящей застежкой.
Была ли хоть капля эмоций в его голосе, когда он отвесил ей тот краткий комплимент? Или ей так отчаянно хотелось хоть раз не чувствовать вины, что она себе это придумала? Может, он выдавил из себя эти слова? Из жалости? И она в такой яме, что ей этого достаточно?
— Остальные гости уже здесь. Позвольте провести вас. — Официант жестом указал в другую часть ресторана, где из‑за столиков открывался вид на Центральный парк.
— Остальные?
— Мой друг с женой, я пригласил их, потому что они хотят нам помочь.
Нам? Он ее репутации не нанес никакого вреда, это она его вовлекла в эту грязь. Видимо, она пошатнулась, потому что рука Тревиса внезапно подтолкнула ее вперед. Мать тоже так делала, когда хотела, чтобы Имоджен поприветствовала вернувшегося из командировки отца поцелуем и объятиями.
— Ник. Роуэн, — представил Тревис гостей. — Имоджен.
— Гантри, — добавила она.
Ник Маркуссен владел одной из самых больших новостных организаций в мире. Его жена в детстве выступала на сцене и была дочерью известной старлетки британской сцены и фильмов.
— Уоллес Гантри мой отец, Тревис мог не упомянуть об этом.
— Ему и не требовалось. Я знаю, кто вы, и не держу никаких обид. Мои соболезнования.
— Думаю, конкуренция представляет проблему только для того, кто на втором месте.
Ее сухая реплика вызвала удивленный смешок и оценивающий взгляд. Возможно, Ника впечатлило, как высоко она поставила отца, — он был далек и от второго места; пока Маркуссен‑медиа осваивали онлайн‑платформу и достигали в этом серьезных успехов, он писал крамольные статьи в их адрес. У Ника был повод позлорадствовать, но он предпочел сменить тему.
И все же Имоджен продолжала держаться настороже, практически не прикасалась к вину и фильтровала каждое слово — и совсем не из‑за гостей. Они были остроумны и расслаблены и явно влюблены, обсуждали своих детей и то, что казалось настолько идеальной жизнью, что сердце Имоджен сжималось от зависти.
Нет, в напряжении ее держало то, что Тревис словно проверял ее; на каждой ее фразе он смотрел на нее так, будто исследовал под микрос копом. Как всю жизнь за ней наблюдал отец. Возможно, и в период брака она бы это почувствовала, появляйся они на публике. Но тогда они проводили время только вдвоем, и ей казалось, что можно быть собой, что ее принимают такой, какая она есть.